Аннотация

Воинственные воины, Космические Волки – сыновья Лемана Русса. Беспощадные герои, с которыми мало кто может сравниться в битве. После полувека врозь, Космические Волки Ингвар и Гуннлагр вновь объединились. Посланные на защиту важного мира от Гвардии Смерти, Серые Охотники сталкиваются с Сестрами Битвы, которые относятся к Космическим Волкам немногим лучше, чем к их общему врагу. Враги приближаются и в рядах солдат найден предатель, но Гуннлагр и его воины должны выстоять, несмотря на раздирающие стаю распри.

Пролог

Вы станете быстрее и сильнее других, сможете почуять скверну и получите полное право на ее уничтожение. Вы облачитесь в доспехи богов и возьмете в руки мощное оружие. Вы не состаритесь, не одряхлеете, не устанете. Но что из этого величайший дар?

То, что вас невозможно сломить, пока вы — братство. Пока вы держите стену щитов и прикрываете своих товарищей так, словно они — ваши кровные братья, ничто не сможет вам противостоять. Только предательством можно погубить эту силу, как нам теперь известно. Но, выучив урок, мы стали сильнее, знание того, как низко может пасть наш вид, закалило нас. Мы понимаем, что ждет нас в случае поражения, и это — хорошо, ибо лучше видеть лицо врага, чем догадываться, что он таится в тенях.

Никогда не забывайте этих слов. Когда ночь придет снова, а это непременно случится, только узы братства смогут защитить вас. Сохраните их — и вы выдержите испытания. Позволите им разорваться, исчезнуть — и, я уверен, наши часы, часы человечества, будут сочтены.

Примарх Леман Русс, запись сделана на планете Иалис III, ок. 170.М31, включена в «Либер Малан», оригинальные данные утеряны

Волки Фенриса? В конце концов они устанут. В итоге мы все лишимся сил. Что еще может быть в вечной войне, кроме изнеможения?

Приписывается примарху Мортариону, процитировано в «Либер Инфестус», дата и источник неизвестны

Кровь, смешанная с осколками костей, наполняла глотку, пенилась и стекала с разбитых губ, сочилась через раскрошенные клыки. Он ковылял по настилу, чувствуя, как металлические подпорки гнутся и скрипят под его нетвердыми шагами. Резкие звуки выстрелов доносились сверху, из воздуховодов. Им вторило эхо. К тому моменту шум уже не имел значения — беспорядочный и яростный, он означал не что иное, как медленную смерть дрейфующего тяжелого войскового транспорта класса «Арьют». Империум не будет жалеть. Он может потерять миллион таких кораблей и даже не заметит.

Он снова откашлялся кровью и почувствовал, как напряглись мышцы на шее. Когда он попытался улыбнуться, уголки его рта треснули там, где ожоги пришлись на более нежную плоть.

А вот о нем пожалеют. Империуму будет недоставать Хьортура Агейра Хвата Кровавого Клыка, Волчьего Гвардейца Фенриса, веранги Берека Громового Кулака, проливающего кровь, убийцы чудовищ, рассказчика историй. Его уход запечатлеют в сагах, которые расскажут скальды под ледяными сводами его родного дома. Эти скальды боялись и любили его так же, как и все остальные в стае.

Он начал посмеиваться на ходу, и кровь, пузырясь, потекла по подбородку на клочковатую и спутанную бороду.

Он устроил ад и порядочные разрушения. Он бы сделал еще больше прежде, чем его удалось бы остановить. Кровь Русса, он бы заставил их раны кровоточить еще.

Он споткнулся и упал на колени. Расколотый наколенник доспеха проскрежетал по металлической решетке настила. Он слышал хрип и свист своего дыхания в мерцающем хаосе интерфейсов шлема.

Потолок над ним представлял собой спутанную массу сгоревших труб, которые свисали из тьмы подобно лозам ползучего растения. Где-то впереди и вверху красный световой сигнал вращался в унисон вою излишне громкой тревожной сирены. Сзади и снизу слышался грохот — звучный лязг подкованных ботинок по металлу и резкий звук заряжающегося оружия.

Хьортур заставил себя снова подняться на ноги. Тесный коридор уходил вниз, постепенно снижаясь и исчезая в недрах инженерного отсека корабля. Металл вокруг раскалился. Шатаясь от стены к стене, он побрел дальше по коридору, отламывая куски стальных конструкций, за которые цеплялся доспех. Он чувствовал себя запертым, окруженным, загнанным в угол.

Он уловил движение — в двадцати метрах за спиной такая же скрытная тварь, как и остальные.

Однако недостаточно незаметная.

Хьортур развернулся и выстрелил. Он наблюдал залитыми кровью глазами, как снаряд унесся во тьму. Он не мог разглядеть свою жертву, но услышал, как она умирает: треск проломленной брони, сырое хлюпанье разорванной плоти, приглушенный гул взрыва.

Криков нет. Охотники, которые загоняли его, не издавали лишних звуков. Он не знал, кем они были. Возможно, людьми. Если так, они были изрядно аугментированы и напичканы бионикой, потому что двигались так же быстро, как он, и били почти так же сильно. Это внушало беспокойство. Такого не должно быть.

Он похромал дальше, каждый судорожный вдох сопровождался влажным звериным хрипом и отдавался звоном в ушах. На ретинальный дисплей педантично выводились подробные данные о том, насколько сильно его потрепало: два легких не функционировало, грудная полость заполнена жидкостью. Кроме того, у него было семьдесят треснувших костей и шесть переломов. Его кожа представляла собой месиво из комков свернувшейся крови и медленно заживающих тканей, пропитанное невозможной смесью стимуляторов и обезболивающих препаратов.

Очень плохо. Он разваливался так же, как и корабль вокруг него.

Он услышал новые шаги в коридоре, которые стихли, как только охотники заняли удобную позицию для стрельбы. Он сорвался на бег, вздрогнув от ослепительно горячей боли, пронзившей его разбитые ноги.

Секундой позже тесный коридор наполнился снарядами. Они оставляли выбоины и дыры в стенах, облачками разлеталась шрапнель. Хьортур ощущал тяжелые удары, когда снаряды попадали в спину, оставляя свежие отметины на разбитом керамите, пробиваясь к живой плоти под ним.

Он добрался до развилки и, задыхаясь, бросился за угол в надежде найти укрытие, упал на пол и замер в ожидании окончания стрельбы.

Было темно. Пахло машинным маслом и корабельным трюмом. В этой темноте он едва мог различить предметы на расстоянии пяти шагов. Кровь полилась по щекам, когда он моргнул.

Стрельба прекратилась. Он подождал еще две секунды — этого было достаточно, чтобы первые из преследователей поднялись и побежали за ним по коридору. Он чувствовал, как они приближаются, их незнакомый запах перебивал даже зловоние нижних палуб.

«Кто вы? Что вы за существа?»

Когда первый из них подобрался достаточно близко, Хьортур вскочил на ноги, заставляя свое огромное и разбитое тело двигаться, развернулся обратно в направлении коридора, из которого только что выбежал, и приготовился драться когтями.

Преследователь резко затормозил, внезапно заметив огромное бронированное чудовище, поднимающееся из масляных теней. Охотник попытался отступить, но по инерции оказался в зоне досягаемости Волка.

Хьортур бросился вперед. Силовое поле когтей уже давно выгорело, но зазубренные лезвия все равно пробили доспехи охотника и вонзились в тело. Хьортур ударил еще раз, вскрыв грудную клетку охотника и впечатав его в ближайшую стену. Туловище противника превратилось в сплошное месиво из ошметков мышц и кожи.

Второй враг был слишком близко. Охотник успел выйти из зоны поражения когтей, его руки и ноги сучили по металлу, подобно лапкам насекомого.

Хьортур продолжил атаку, ударил когтями сверху вниз и потащил вторую жертву обратно. Воин, нанизанный на когти, пытался повернуться и прицелиться, но делал это слишком медленно.

Хьортур ударил вторым кулаком, размазав шлем, забрало и череп охотника в мягкую кашу с вкраплениями стекла. Кровь залила предплечья Хьортура, добавив новые пятна к уже имевшимся потекам.

Он снова почувствовал, как снаряды врезаются в его броню. Одно, два, три прямых попадания отбросили его назад. Один снаряд попал в щель между разбитыми пластинами брони, разорвал плоть и застрял в кости.

Хьортур развернулся, рыча, пытаясь отыскать новую цель в темноте. Кровь заливала глаза, и он моргнул, чтобы прочистить зрение.

Об осколочной гранате он узнал по звуку: тихое «тинк-тинк-тинк» раздалось, когда она покатилась по коридору.

Если бы его органы чувств не были так повреждены, он бы заметил ее раньше. Если бы его мышцы не были разорваны, он мог бы отскочить в укрытие вовремя. Если бы его доспех не был пробит насквозь, то он бы выдержал взрыв.

Граната детонировала. Взрывной волной его отбросило назад и ударило о стену коридора у развилки.

Голова Хьортура резко запрокинулась назад, и это вызвало новые вспышки боли в искалеченной шее. Он почувствовал, как внутри что-то болезненно лопнуло, и нечто горячее потекло по его внутренностям. Его накрыла волна болезненного помутнения, руки стали холодными, болтер выпал из онемевших пальцев.

Ослепленный и ошеломленный, он попытался подняться. Он смог различить нечеткие силуэты нескольких преследователей, которые собрались вокруг. Он неуклюже махнул кулаком в сторону ближайшего противника, но клинок, появившийся откуда-то слева, отрубил его кисть. Хьортур ощутил, как острый металлический предмет раздвинул разбитые пластины наруча и пронзил то, что осталось от его руки с когтями.

Во мраке замелькали новые клинки, вонзаясь в его тело и прикалывая к палубе. С каждым ударом его спина изгибалась, а с губ срывалось сдавленное и хриплое ворчание.

Охотники продолжали свое дело. Они работали как одна команда, и лезвия мелькали так, будто боялись, что он все еще может подняться. Они зафиксировали его колени, вбили клинья в его тело, выставив наружу влажно блестевшие внутренности, опутали цепями его ноги и горло так, что затылок уперся в пол.

Когда они закончили, Хьортур Агейр Хват Кровавый Клык, Волчий Гвардеец Фенриса, веранги Берека Громового Кулака, лежал, пришпиленный к палубе нижнего уровня тяжелого войскового транспорта класса «Арьют», как насекомое в чьей-то коллекции. Двенадцать коротких мечей было воткнуто в его тело, шесть цепей с адамантиевыми звеньями удерживало его на месте, семь зазубренных клиньев торчало в его груди, из-под каждого сочилась густая, почти свернувшаяся кровь.

Много же всего понадобилось, чтобы одолеть его! Хьортур влажно и мрачно фыркнул от удовлетворения. Он сумел взять свою дань болью.

Скольких охотников он убил? Может быть, сотню. Это была серьезная операция. Они хорошо подготовились.

Размытые черные фигуры исчезли из поля зрения. Хьортур попытался поднять голову, но цепи держали крепко. Получалось делать только короткие и резкие вдохи. Он чувствовал, как из поврежденных систем его доспеха вытекают технические жидкости и сыплются искры. Его тело холодеет, отключается, он испускает дух.

Испускает дух. Хьортур начал бредить.

Один из охотников остался, глядя ему в лицо, похожий на туманное видение. Он мог увидеть нечеткие очертания закрытого шлема. На лобовой пластине было изображение херувима, золотое с шипастым ореолом на черном фоне. Он смог разглядеть блестящие черные доспехи, окантованные серебром. Он почуял запах сажи от остывающих стволов и услышал затихающее гудение разряжающейся силовой установки.

Мир вокруг него утратил четкие очертания. Он попытался сконцентрироваться, так как собирался смотреть на своего убийцу до самого конца.

«Фенрис».

Непрошеная мысль возникла в голове. Он увидел пики Асахейма, громадные, покрытые снегом, четко выделяющиеся на фоне морозного неба. Он знал, что никогда больше не вернется туда, не почувствует, как морозный воздух щиплет язык так сильно, что кажется, будто его режут ножом. Осознание этого причиняло намного больше боли, чем все раны вместе взятые.

Размытая фигура подошла ближе и опустилась на колени рядом с Хьортуром, всматриваясь. Волк увидел отражение своего лица в темном и гладком, как стекло, забрале и едва узнал себя.

«Они найдут мне замену, — подумал он. — Стае нужен вожак».

Охотник вытащил какое-то оружие с сужающимся стволом. Оно выглядело странно: его изогнутые, округлые формы как будто вылепил скульптор. Хьортур пытался сконцентрироваться.

«Я должен был выбрать преемника. Гирфалькона? Гуннлаугура?»

Охотник поднес оружие к голове Хьортура и вдавил ствол в разбитый висок. Погруженный в какофонию боли, Хьортур лишь едва вздрогнул.

— Знаешь, кто мы такие?

Голос был сильно изменен с помощью искажающего элемента, встроенного в вокс говорившего. Возможно, охотник был человеком. А может, и нет.

Хьортур попытался ответить, но чуть не захлебнулся кровью, которая скопилась во рту и в горле. Он потряс головой, и от этого движения прижатое к виску оружие впилось еще глубже в плоть.

Охотник свободной рукой нажал на переключатель на боковине шлема, чтобы отстегнуть забрало. Его лицо было вытянутым, красная подсветка внутренних систем доспеха придавала ему зловещий вид. Убийца Хьортура наклонился ближе.

— Знаешь, кто нас послал?

«Никогда не мог выбрать кого-то из них. Надо было выбрать. Как там решит Берек?»

Хьортур пытался сконцентрировать внимание. Это было сложной задачей. Мир в его глазах подернулся бледной дымкой, похожей на узор, который мороз оставляет на стекле.

Охотник раскрыл левую ладонь. В ней была маленькая золотая голова херувима на черном фоне из синтекожи, окруженная шипастым нимбом.

— Знаешь, кто нас послал?

«Надо было выбрать».

Еще одно усилие, последняя попытка хоть немного напрячь угасающее зрение.

Пришло понимание, холодное и болезненное, как начинающаяся лихорадка.

— Да, — выдавил Хьортур, задыхаясь.

Стоявший над ним убийца улыбнулся — незаметное движение тонких губ, механическое и холодное, выражающее безрадостное удовлетворение.

— Хорошо. Хорошо, что ты знаешь.

Охотник нажал на спусковой крючок, и болт вошел в мозг Хьортура. Это был театральный жест, который только приблизил наступление смерти. Она и так бы его забрала. В другое время этот выстрел назвали бы актом милосердия, учтивостью убийцы.

Хьортур оставался в живых еще несколько секунд, пытаясь заговорить. То, что осталось от его лица, свело судорогой.

Его тело, казалось, состояло из вспышек боли, одно оставшееся рабочее сердце опухло и истекало кровью, кровавая слюна бежала по сломанной челюсти. А затем он умер.

I

Ярнхамар

Глава первая

После отъезда с У-6743 он на линейном крейсере Инквизиции под названием «Стремление к чистоте» отправился через варп с орбиты планеты Орелия — долгий прыжок через имматериум и утомительное путешествие. Ему снились кошмары, как и всегда во время следования через разверзшийся ад космоса. Он почти постоянно находился в своей каюте в одиночестве, избегал компании и мало ел. Железные стены его обиталища вздрагивали каждый раз, когда перезапускался цикл искусственной смены времени суток.

Крейсер вышел в реальное пространство у планеты Нишагар, где он совершил свой последний по счету и важности ритуал выхода из Караула перед агентом инквизитора Халлиафиора. Большую часть оставшегося у него имущества пришлось тогда оставить: все, кроме ониксового амулета в форме черепа и болтера модели «Охотник». В последнее время он предпочитал это оружие модели «Годвин», которую использовал раньше. Утрата всего остального: оборудования, трофеев, знаков отличия — для него почти ничего не значила. Ощущение было похоже на пробуждение от долгого сна, когда полузабытые фрагменты сновидений еще остаются в памяти.

Затем последовал перелет средней дальности на борту фрегата Имперского Флота, названия которого он даже не узнал. Задумчивый взгляд его серых глаз до смерти пугал солдат. Однако это было непреднамеренным. Тот факт, что солдаты не могли совладать со страхом, немного расстраивал его.

Только на Каттьяке ему удалось пересесть на фенрисийский корабль. «Ивекк» был шумным и быстроходным звездолетом, мог похвастаться командой, полностью состоящей из кэрлов, и протекающей защитной оболочкой машинариума. Зато команда разговаривала на джувукке. Какое-то время он чувствовал себя неловко, так как за долгое время привык изъясняться только на готике. Кэрлы его не боялись и знали, как правильно обращаться к Небесному Воину и как выказать ему почтение, поэтому он испытал облегчение.

Только в самом конце путешествия, когда корабль прорвал завесу окраин системы Фенриса, он позволил себе выбраться на палубы и получить удовольствие от звуков джувукки, того самого языка, что он слышал ребенком, сидя у костров. На нем он издавал кличи во время охоты в ледяных просторах и слышал его от жрецов, говоривших с ним уже после преображения. Не от всех радостей жизни пришлось отказаться ради службы. Именно эти звуки и вернули его в прошлое в конце долгого перелета, а также запахи и ощущения высохшего от старости меха, покрытой рунами стали, обработанных шкур, заплетенных в косы лакированных волос, спрятанных под доспехами.

Во время посадки он поднялся на мостик, в то время как смертные и сервиторы сновали вокруг и готовились к выходу на орбиту планеты.

Серо-белая сфера медленно заполняла обзорные экраны. Он видел, как спутанные клубки грязных облаков плывут над северным полушарием планеты, сворачиваясь в громадные спирали штормов. Он знал, что творится сейчас под этими облаками. Он представил, как мощные косые струи дождя превращают море в сплошную массу свинцово-серого цвета и заливают палубу драккара, изо всех сил сражающегося со стихией, так что его борт встает вровень с пенными гребнями волн.

Столкновение с жестокостью фенрисийских условий, вернувшись издалека, после того, как много лет он прожил здесь, вызвало странное и неуютное ощущение. Он скучал по дому, и это тоже было необычно.

Рюрик, капитан судна, человек с жестким и грубым лицом, одетый в форму цвета грязного снега, подошел к нему шаркающей походкой и встал рядом. Рюрик пытался найти повод для разговора с тех самых пор, как последние следы варпа остались позади. Это было не простое раболепие, а желание наладить контакт, обменяться словами с одним из повелителей. Небесные Воины нечасто путешествовали на судах поддержки типа «Ивекка». Собственно, и он присутствовал на палубе этого корабля только потому, что уже слишком долго не состоял в командной структуре ордена.

— Хорошо снова быть дома, повелитель? — спросил капитан, позволив себе улыбку.

Ингвар Орм Эверссон, когда-то известный под именем Гирфалькон, не знал ответа на этот вопрос. Пока он наблюдал за тем, как планета заполняет собой обзорный экран, а станции орбитальной защиты появляются из темноты, внутри него бушевал целый ураган эмоций, ни одну из которых он не мог понять.

Все было так, как раньше, и одновременно не так. Нельзя войти в одну реку дважды. Эту фразу он услышал от Каллимаха, и она была старше самого Империума, частица мудрости человечества из глубины веков.

Ингвар сощурился, как будто мог видеть шторм, бушевавший внизу, сквозь облака. Где-то там были льды, то место, откуда он родом, дикие и родные места, которые выковали его.

«Хорошо снова быть дома?»

— Приземляйся, — мягко сказал он, не отводя серых глаз от экрана.

После посадки, почувствовав под ногами гранит Горы, он отметил, что теперь все пахло по-другому. Или, возможно, все пахло так же, а он изменился. Пятьдесят семь лет — это долгий срок даже для него.

Ингвар вдохнул смесь запахов. Его человеческие чувства были давно заменены более богатым, широким и глубоким спектром ощущений, а он мог заметить даже то, что упустили бы его старые боевые братья. Все воины Адептус Астартес получали обостренное чутье после преображения, но Влка Фенрика предпочитали считать, что в их случае этот процесс заходил дальше, чем у остальных.

Ингвар научился сомневаться в таких похвальбах. Волки Фенриса много чем хвастались, и за время, проведенное вдали от залов Этта, он научился видеть, для чего действительно есть основания.

Хотя, может, и нет. Его мысли вернулись ко времени пребывания в составе отряда «Оникс», члены которого были набраны из разных орденов космодесанта. Чувства Ингвара всегда были острее, чем у Каллимаха, запах добычи он всегда начинал чувствовать чуть раньше. Он также был намного быстрее Джоселина, но никогда по-настоящему не сравнивал свои навыки с возможностями Леонида. Они все смеялись над этим. Остальные находили его искаженные черты лица одновременно гротескными и внушительными.

— Если у тебя такой хороший нюх, — как-то спросил у него Леонид из Кровавых Ангелов, — то почему ты так редко моешься?

Ингвар помнил их смех. Он не забыл, как присоединился к ним, как учился взаимодействовать с новой разобщенной группой непохожих друг на друга братьев, как совершал то же, что и каждый новообращенный Кровавый Коготь со времен Великого крестового похода: определял свое место, анализировал иерархичность и делал все прочее, что нужно, чтобы войти в команду.

Если бы он поддался искушению и ответил серьезно, то мог бы сказать, что значимость обоняния легко недооценить. Оно заранее предупреждает об опасности, позволяет идти по следу. Оно помогает обнаружить скверну.

Впечатлил бы их такой ответ? Ультрамарина вообще сложно поразить чем бы то ни было. С Кровавыми Ангелами дела обстояли не лучше.

Ингвар расширил ноздри и глубоко вдохнул.

Старый камень, отсыревший от остаточной влажности. В двадцати метрах внизу — смертные. Смазка фильтров двигателя, которую уже нужно менять. Выделанная кожа. Угли, привезенные издалека. Бронза, травленная кислотой, что-то чужое, появившееся лишь недавно.

Ингвар улыбнулся.

Это мой запах. Я здесь чужой, и теперь споры, которые я привез на себе через полгалактики, останутся на этих камнях. Этт знает: я больше не являюсь его частью.

Он посмотрел вверх. Проход перед ним был закрыт двумя створками из бронзы, на каждой — узелковый орнамент в виде беспорядочно разбросанных драконов, кракенов и морских змеев. Створки окружал голый камень, такой же грубый и выщербленный, как полуобработанные стены тоннеля, по которому он только что прошел.

Типичное для Фенриса сочетание: мастерство исполнения, совершеннейшее в Империуме, рядом с топорной работой.

— Открывай, — сказал он, замечая, как его голос, огрубевший от перенесенных испытаний, гулко отражается от каменных сводов вокруг.

Бронзовые двери плавно раскрылись. За ними была плохо освещенная комната, наполненная резким ароматом, исходящим от чадящих бронзовых жаровен.

В темноте его поджидала одинокая фигура.

— Добро пожаловать домой, Гирфалькон, — произнес Рагнар Черная Грива.

— Итак, это правда? — поинтересовался Вальтир.

Гуннлаугур фыркнул.

— Да.

Вальтир покачал головой.

— Когда тебе сообщили? — спросил он.

— Шесть часов назад.

— Скитья! — выругался Вальтир.

— Он прибыл на транспортнике. Они не посылали за ним боевой корабль, иначе я узнал бы быстрее.

Вальтир всплеснул тонкими руками.

— То есть он вернется?

Гуннлаугур криво усмехнулся, всем своим видом говоря: «С чего бы им сообщать это мне?»

Двое воинов сидели одни, склонившись над жаровней, окруженные мелькающими тенями.

Келья Гуннлаугура находилась высоко на восточном склоне Клыка, у самого хребта, куда долетали пронизывающие ветра Асахейма из ущелья Охотника. Гробница Железного Шлема была совсем рядом. В редкие ясные дни ее можно было разглядеть через узкую бойницу на внешней стене.

Без брони воины не сильно отличались друг от друга. Гуннлаугур, носивший прозвище Раскалыватель Черепов, был немного более грузным и на палец ниже своего собеседника. На его выбритой голове еще оставались следы огненно-рыжих волос, ставшая жесткой борода имела грязно-серый оттенок, телосложение было таким же плотным и могучим, как в те времена, когда он, тогда еще смертный, сумел подняться до позиции вождя племен Галлингов. Однако он прибавил в размерах и весе из-за программы агрессивного роста мышечной массы.

Он сидел на каменной плите у огня, огромный и сгорбившийся, с меховой накидкой на плечах, вертел в руках кинжал, играл с клинком, перебрасывая его между толстых ловких пальцев.

— Мы ранены, брат, — произнес Гуннлаугур. — Посмотри сам. Мы потеряли Ульфа на Лоссанале, Свафнира — на Ктаре, Тинд пал в бою с зеленокожими.

Пока он говорил, в его темных глазах отражался теплый свет углей.

— Мы потеряли много братьев, — сказал он. — Он должен вернуться, просто чтобы мы могли продолжать битву. И куда еще он может пойти? Кто примет его?

Вальтир внимательно слушал. Его узкое лицо раскраснелось от жара, а огонь освещал паутину шрамов, которая покрывала его щеки.

Его руки были неподвижны. Вальтир никогда не играл клинками. Его длинный меч, хольдбитр, висел за спиной, как и всегда. Это оружие предназначалось только для боя, ритуалов и ухода, и даже когда его ремонтировали, он никогда не отходил от него далеко и пристально наблюдал, как железные жрецы призывают спящих духов убийства, заключенных внутри.

Мастера клинка — свердхьера — были странной породой, они охраняли свое оружие как собственных детей.

— Он захотел уйти, — сказал Вальтир. — Он мог бы остаться, и мы бы приняли его. Он мог бы претендовать на…

— Ты сделал бы тот же выбор, что и он, — ответил Гуннлаугур. — И я тоже, если бы они спросили.

Он откашлял комок слюны и выплюнул его в огонь. Из-за кислоты, входящей в состав слюны, плевок неприятно зашипел, попав на угли.

— Я мог бы возразить, — сказал Гуннлаугур. — У Черной Гривы есть Кровавый Коготь, который тоже ожидает решения. Он хочет отдать его нам, чтобы вернуть в строй. С ним нас будет шестеро, этого достаточно, чтобы снова выйти на охоту.

Вальтир фыркнул.

— Так вот сколько нас осталось?

Гуннлаугур кивнул.

— Многие стаи несут потери, — сказал он. — Каждый долгий год все больше Волков возвращаются ослабленными. Помнишь, когда погиб Хьортур? Помнишь, как это нас потрясло? Скажи честно, сейчас бы ты удивился, если бы услышал, что веранги погиб на охоте?

Вальтир ухмыльнулся:

— Да, если бы это был ты.

Гуннлаугур не стал улыбаться в ответ. Он уставился в огонь, клинок крутился и сверкал в его рассеянно двигающихся руках.

— Я возьму Кровавого Когтя, — произнес он. — Нам нужна новая кровь, а он сможет быстро всему научиться у Ольгейра. А что до него…

Вальтир твердо посмотрел Гуннлаугуру в глаза.

— Черная Грива сделает выбор, — сказал он.

Гуннлаугур медленно кивнул.

— Это да.

Он остановил вращение кинжала.

— Наш Молодой Король, — произнес он, закатив глаза. — У него клыки едва прорезались. Куда, во имя Хель, мы катимся, брат?

На какой-то миг ему показалось, что у Вальтира найдется ответ. Но мастер клинка только покачал выбритой головой.

— Я совсем не тот, у кого это нужно спрашивать, — ответил он.

Ингвар стоял перед Черной Гривой. По привычке он скользил взглядом по доспехам ярла в поисках слабых мест, оценивал сильные стороны, просчитывал наиболее удобные варианты атаки. Это происходило автоматически, так же бессознательно, как дыхание.

Результаты охладили его пыл. Когда Ингвар еще служил в составе стаи на Фенрисе, он почти ничего не слышал о Рагнаре Черная Грива — это был Кровавый Коготь в Великой роте Берека, который жаждал блистательного будущего, но такими же были многие своевольные берсерки, которых они подняли со льдов.

Теперь, спустя шесть десятилетий, щенок вырос.

На лице Рагнара все еще лежал мягкий отсвет молодости, однако его доспехи были выщерблены так же, как у любого другого ярла, увешаны потускневшими от времени трофеями, говорящими о сотнях поверженных врагов, с нанесенными старыми символами роты Берека в виде сжатого кулака рядом с его собственной геральдикой — головой воющего волка. Задубевшая от возраста шкура черногривого волка была наброшена на покрытые рунами наплечники. Огромный цепной меч, весь в зазубринах и царапинах от постоянного использования, висел у него на боку.

Рагнар улыбнулся, выставив напоказ короткие острые клыки. У него были блестящие бакенбарды, такие же черные, как и собранные в длинный хвост волосы на голове, которые, казалось, сливались в одно целое с наброшенной на плечи шкурой.

— Мы не были знакомы, — произнес Черная Грива. — Однако я многое о тебе слышал.

Ингвар поклонился. Он почувствовал, как каждый волосок на его предплечьях встал дыбом.

«Почему я ощущаю исходящую от него угрозу?»

— Как возвращение? — спросил Рагнар, жестом указав на одну из двух каменных скамеек. — Это странно?

Ингвар сел на ближайшую скамью. Он казался себе уязвимым без доспехов. Даже серая форменная одежда и подбитый мехом плащ и даусвьер в ножнах на боку были слабой защитой от вечного холода Клыка.

— Немного, — ответил он.

Рагнар присел напротив. Его движения были простыми и раскованными, а рокот механизмов доспеха едва слышался. Он излучал уверенность, энтузиазм и силу. Молодой Король не обладал седым величием Гримнара или чистой стихийной мощью Ньяля Зовущего Бурю, но теперь, когда Ингвар увидел его во плоти, он стал наконец понимать, почему Черная Грива поднялся так высоко и так быстро.

— Меня терзает любопытство, — начал Рагнар. — Мне и самому пришлось служить вдали от Фенриса. Что ты можешь мне рассказать?

Ингвар не стал встречаться взглядом с ярлом.

— Боюсь, немногое, — ответил он. — Простите, мой повелитель, но…

— …тогда Инквизиция захочет получить твои легкие на блюде, — закончил за него Рагнар. — А потом и мои. Ну что ж, хорошо, оставь свои секреты при себе. Но предупреждаю сразу: другие будут задавать больше вопросов.

— Они всегда могут попытаться, — ответил Ингвар. — Мне почти нечего рассказать. Охота была хорошей. Я изучал пути других, они изучали наши. Через какое-то время мы стали слаженно действовать вместе. Это меня удивило.

— Но ты был самым сильным из них.

Ингвар пожал плечами.

— Я думал, что будет так, — сказал он. — Иногда я действительно был лучшим.

Рагнар пристально взглянул на него.

— Служба в Карауле Смерти считается честью во многих орденах космодесанта, — произнес он. — Здесь этому не придается такого значения. Ты разъединил свою стаю, когда ответил на их призыв. Я буду честен с тобой, Ингвар: если бы я был ярлом, когда они пришли за тобой, то не уверен, что дал бы тебе разрешение уйти.

Ингвар промолчал.

— Берек был снисходительным владыкой, — продолжил Рагнар. — Он заводил себе любимчиков, и его не заботило, как это выглядит со стороны. Поверь, никто не любил его так сильно, как я, но мы должны признать ошибку, когда обнаруживаем ее. Он что-то нашел в тебе, Гирфалькон, в этом можно не сомневаться, но ты знаешь, о чем он думал в то время: Хьортур погиб, и Берек не знал, каковы были его намерения относительно вашей стаи.

Ингвар сидел молча, вынужденный выслушивать старую историю в очередной раз, но перебивать ему не хотелось.

— Тебе никогда не приходило в голову, что все выглядело так, как будто ты сбежал? — продолжил Рагнар. — Гуннлаугур стал Волчьим Гвардейцем автоматически, без испытания, без возможности сразиться с тобой в поединке. Ты отобрал у него это право.

Ингвар устало покачал головой. Он не ожидал допроса, а все эти доводы уже слышал не раз.

— Я ничего у него не отбирал, — ответил он. — Вызов пришел, и я его принял. И я бы сделал это снова. Я горжусь своими деяниями. И деяниями своих братьев.

— Которых братьев?

Ингвар понял, что его кулаки непроизвольно сжались, и расслабил их.

— Всех, — произнес он. — Всех, кто сражался со мной плечом к плечу.

Рагнар кивнул: очень хорошо.

Он сложил руки в форме чаши. Керамит перчаток звякнул, когда он соединил пальцы.

— Возможно, ты думаешь, что я слишком суров, — сказал он, — но я просто высказываю мысли, которые другие оставят при себе.

— Я справлюсь с другими.

Рагнар поднял косматую бровь, и стали видны покрасневшие веки. В первый раз Ингвар заметил, что ярл выглядит уставшим.

— Мы не смогли избавиться от зависти даже здесь, в царстве богов, — проговорил Рагнар. — Думаешь, что я не слышу разговоров, которые ходят в этих залах? Они считают, что я слишком молод, что я не должен был стать Волчьим лордом и что Берек сделал глупость, назначив меня.

Он сухо улыбнулся.

— У Берека были слабости, но я не сомневаюсь, что он принял правильное решение. Никогда в этом не сомневался. Я никогда не слушал этих разговоров, но я знаю, что они есть. Именно поэтому мне нужно было поговорить с тобой. Мне нужно было знать, что в тебе достаточно твердости.

— Я не понимаю, — молвил Ингвар.

— А мне кажется, что понимаешь. Но на всякий случай я расскажу тебе, что происходило после того, как ты нас покинул. Гуннлаугур был безупречным вожаком стаи Ярнхамар. Он и Вальтир представляли из себя смертоносный тандем, но и вся группа была сильна. Стая смогла восстановиться после потери Хьортура и компенсировала твое отсутствие. Теперь я стою перед выбором: отправить мне тебя обратно к ним или нет? Им бы пригодился еще один меч, однако я беспокоюсь за тебя, если ты окажешься в этой стае. Когда-то ты соперничал с Гуннлаугуром за право командовать. Сможешь ли ты теперь служить ему?

Ингвар поднял голову и посмотрел прямо на ярла, встретив взгляд его усталых золотисто-желтых глаз.

— Вы позорите меня таким вопросом, — сказал он.

— Я ничего у тебя не спрашивал, я принимаю решение.

Ингвар почувствовал, как шевельнулась его гордость. Стало трудно сознавать, что Черная Грива занимал место в священной иерархии Фенриса намного выше него, что слово ярла — закон и что если бы он приказал Ингвару отправиться в пасть Хель, то честь обязывала его повиноваться беспрекословно.

«Он так молод».

— Отправьте меня обратно в стаю, повелитель, — произнес Ингвар. Тон его голоса свидетельствовал скорее о приказе, нежели просьбе. — Гуннлаугур всегда превосходил меня, он стал бы веранги, даже если бы я не уехал, и тогда я пошел бы за ним. Ничего не изменилось. Я принадлежу своей стае.

Выражение лица Рагнара оставалось таким же бесстрастным.

— Я не знал тебя тогда, — сказал он. — Поэтому не могу сказать, изменило ли тебя пребывание в Карауле Смерти. Однако они заметят это. Если Инквизиция смогла повлиять на тебя, то стая обратится против тебя. Не забывай, что за кровь течет в наших венах. Мы не просто зовемся волками. Таков наш характер.

Это было уже слишком. Ингвар вскочил на ноги, одним движением вытащил меч из ножен и направил острие клинка в горло Рагнара.

— Знаешь, что это такое? — резко спросил он.

Рагнар спокойно окинул оружие взором.

— Это меч, Ингвар, — ответил ярл. — Я их немало повидал.

Он не сделал ни единого движения, чтобы защититься. Они оба понимали реальное положение вещей: если бы Ингвар действительно представлял угрозу, то Рагнар убил бы его до того, как клинок покинул ножны.

— Он древний, — произнес Ингвар, чувствуя, как кровь пульсирует в голове. — Такой же старый, как это место. Такой же старый, как Аннулюс.

Рагнар выдержал взгляд Ингвара.

— В этом месте много реликвий. И что с того?

— Берек вручил мне этот меч. — Ингвар вдруг четко и ясно вспомнил события, которые произошли десятилетия назад. — Это был его меч. А до него он принадлежал другим воинам. Он прошел через сотню рук, и каждый владелец оставил свой след на рукояти. Он не сломался. В крови, которую он выпил, можно утопить миры. Берек оказал мне честь, дав этот клинок, и я никогда не использовал другого меча, даже когда мне приказали взять ксеносские глефы, которые могут резать терминаторскую броню как бумагу. Я пронес его с собой через бездну, слушая, как он тихо шепчет о доме, и проложил себе путь в место, о котором он мне напоминал.

Меч блестел в полутьме, его силовое поле было отключено, виднелись очертания рун, выложенные тонкой серебряной нитью.

— Это оружие носило множество имен, — продолжал Ингвар. — Берек называл его фьорсвафи. Другие звали его хельсверд, блодстефна или думхрингир. Давным-давно, во время легенд, он именовался даусвьер и принадлежал Огриму Регру Врафссону. Это часть нашего наследия. Он только для избранных.

Золотистые глаза Рагнара блеснули и остановились на острие клинка.

— Берек счел меня достойным дара, — сказал Ингвар. — Тот же человек посчитал, что ты заслуживаешь досрочного повышения. Тогда ты согласился с ним.

Ингвар держал меч неподвижно.

— Я сын Русса, — сказал он. — Мне нечего доказывать.

Взгляд Рагнара переместился обратно. Какое-то время они сверлили друг друга взглядом. Золотистые глаза Черной Гривы тщательно всматривались в серые глаза Ингвара, немного сузившись, так, как будто могли проникнуть в самую его душу.

Ингвар почувствовал, как давит на него твердость духа Черной Гривы. Взгляд Рагнара было почти невозможно выдержать: в нем читалась абсолютная уверенность в себе и целеустремленность. Никто — ни Берек, ни даже Хьортур — не обладал такой внутренней силой.

«Молодой Король».

Тем не менее меч так и не сдвинулся с места. Наконец Рагнар устало покачал головой.

— Довольно, — сказал он, жестом приказывая Ингвару вернуть меч в ножны. — Этот вопрос не будет решаться с помощью театральных действий. Сядь.

Ингвар сделал так, как ему было велено. Только после того как даусвьер скрылся в ножнах, он понял, как сильно билось его основное сердце. Он опустил руки на холодный камень скамьи.

— Ты нравишься мне, Гирфалькон, — сказал Рагнар. — Мне по душе твой характер.

— Тогда отправь меня обратно, — произнес Ингвар.

В улыбке, появившейся на лице Рагнара, не было теплоты — это была кривая ухмылка.

— Возможно, — ответил он. — Я подумаю. И тебе бы тоже стоило.

Ингвар осторожно наблюдал за ярлом. В Рагнаре чувствовалась невероятная уверенность в себе и явная усталость. Возможно, бремя командования оказалось тяжелее, чем он думал.

— Галактика меняется, — заговорил Рагнар. — Старые ярлы теряют свою мудрость, а молодые забывают о своей силе. У Зовущего Бурю начались сны, которые его выматывают, а он не из тех, кого легко напугать. Даже Гримнар смеется реже, чем раньше.

Волчий лорд опять сложил руки вместе. Смертоносные латные перчатки, оборвавшие жизни тысячи душ, сложились в неуклюжую пирамиду.

— Я бы хотел, чтобы Ярнхамар оставался здесь какое-то время, — произнес он. — Им нужно восстановить силы. Я желаю отложить принятие этого решения.

Ингвар промолчал.

— Но я не могу, — закончил Рагнар. — Мы больше не можем позволить себе такой роскоши. Мы должны сражаться, все до одного, без остановки. В такое время мудрость теряется одной из первых. Я приму решение быстро. Ты скоро о нем узнаешь.

Ингвар поклонился.

— А до тех пор, повелитель? Что мне следует делать?

— У тебя все еще есть твой меч, — ответил Рагнар. — Вспомни традиции своего родного мира. Не давай клинку затупиться.

Рагнар бросил на Ингвара мрачный взгляд. В его молодых золотистых глазах влажными отблесками отражался свет костра.

«Уверенность. Усталость».

— Куда бы я тебя ни отправил, — подытожил он, — меч тебе будет необходим.

Глава вторая

Хафлои бежал.

Он мчался сквозь снег, поднимая за собой кристально-белые облачка. Горячее дыхание клубами пара повисало в морозном воздухе. Его сердца стучали, а легкие горели. Он чувствовал, как системы, приводящие в движение его доспехи, гудят и увеличивают мощность, работая синхронно с его налитыми кровью мышцами.

Купол небес, чистый и яркий, раскинулся высоко над головой. Впереди лежал долгий, выстланный свежим снегом путь вниз, к черной линии реки. Слева были видны отдельные группы хвойных деревьев экка, которые становились плотнее по мере приближения к крутым отрогам скал. Это была суровая земля, иссеченная ущельями и усыпанная острыми камнями, покрытая ледяными настилами и запорошенная снегом. Погода была коварной, холодной, смертельно опасной, с пробирающими до костей ветрами, которые завывали на равнинах и со свистом проносились сквозь гудящие расщелины.

Хафлои улыбнулся по-звериному. Весь Асахейм был суровой землей. В этом была его суть. И именно поэтому он любил его.

Он приложил больше усилий и побежал вниз по длинному склону к темно-синей туманной полоске берега под нависающими вершинами. Доспехи точно подстроились под его движения, как только ноги врезались в каменистую осыпь, компенсируя наличие трещин, на которых можно было свернуть ногу, поглощая удар о неровную землю, спрятанную под покрывалом чистого снега.

Он бежал, как зверь скриекре от охотников, его усовершенствованное тело двигалось на пределе возможностей. Он перепрыгивал через препятствия и пробивался через сугробы по пояс высотой. Его конечности двигались как поршни, он размахивал руками и работал плечами.

Еще несколько секунд он был один в долине, пытаясь добраться до стремительных потоков воды, единственного островка движения посреди ледяного равнодушия Асахейма.

Боевой корабль вылетел из-за зубчатого горного гребня за его спиной, с грохотом поднимаясь все выше в воздух на столбе маслянистого дыма. Он задрал нос вверх и развернулся в верхней точке подъема, направившись к руслу долины.

По сравнению с великолепием плоскогорья корабль выглядел каким-то отклонением. Это была тяжелая, тупоносая, грубая машина, которой приходилось тратить ошеломляющее количество энергии, просто чтобы держаться в воздухе. Двигатели издавали грохочущий голодный рев, и от всего корабля несло горящим прометием. Клиновидный нос был направлен вниз, пока машина двигалась вперед в грязном мареве от двигателей.

Хафлои услышал, как приближается корабль, ухмылка не сходила с его лица. Он и не подумал останавливаться, продолжая вовсю нестись к реке, двигаясь на полной скорости и перемещаясь широкими зигзагами по каменистому склону.

Корабль последовал за ним, наклонив нос и снижаясь над снежной равниной. Когда он с ревом подлетел поближе, включились тяжелые болтеры, громадные обоймы с патронами с лязгом вошли в похожие на пещеры патронники. Секундой позже с грохотом ожили стволы спаренных орудий, выбросив двойные очереди снарядов в направлении бегущей по земле фигуры.

Шквал огня врезался в землю, в разные стороны полетели шипящие обломки камней, стал испаряться снег. Хафлои метнулся влево, уходя от опасности, потом резко развернулся и помчался в сторону быстро приближающейся границы леса. Комья грязного талого снега сползали по его броне, когда он, успешно избежав атаки с воздуха, бросился дальше.

Корабль с ревом пролетел мимо. Он быстро набрал высоту, сильно накренился и развернулся для следующего захода, оставляя за собой завесу из грязного дыма.

«Слишком медленно», — удовлетворенно подумал Хафлои, перемахивая через разбитый уступ перед тем, как устремиться вниз, к деревьям, по ледяному склону, полному зазубренных камней.

Он быстро преодолел это расстояние. Шум двигателей корабля становился все громче. Как только он услышал щелчок, с которым болтеры пришли в боевую готовность, то нырнул в укрытие, как в воду, пробивая плечом плотную темную растительность.

Стволы сосен возвышались над ним, как колонны какого-то огромного темного собора. Наконец-то у Хафлои была защита. Он низко пригнулся и снизил темп, петляя по высоким сугробам, скопившимся у корней. Над головой качались на ветру и шелестели ветви.

Хафлои ненадолго остановился, чтобы перевести дух, и посмотрел наверх, в переплетение ветвей. Он по-прежнему слышал глухое завывание корабля поблизости, но не мог разглядеть его сквозь густые кроны деревьев. Он сконцентрировался, игнорируя внешние раздражители, прислушиваясь к своим сверхобостренным чувствам.

— О Хель… — прошипел он, когда понял, где очутился.

Деревья вокруг него взорвались ураганом щепок. Хафлои пригнулся и снова припустился бежать. Он услышал треск: это рушились огромные стволы деревьев. Одна из сосен накренилась в его сторону и стала валиться прямо на него. Ее разорвало у комля очередью снарядов из болтера. Он отпрыгнул и услышал, как ствол с громким свистом рухнул на землю у него за спиной. Все больше деревьев падало, усыпая землю дождем сломанных веток и кружащихся иголок. В пологе леса появлялись просветы, в которых мелькала тень боевого корабля с работающими орудийными системами.

Хафлои снова рванул изо всех сил и помчался через умирающий лес. Он перескакивал через расщепленные пни и проскальзывал под падающими стволами. Воздух наполнился летящим снегом, осколками камней и щепками. Он видел, как болты взрывали землю вокруг него, и ускользал от них.

Он не мог обогнать корабль, и с каждой секундой остатки его укрытия становились все меньше. Он озирался на бегу, пытаясь отыскать другой способ ускользнуть.

— Это подойдет, — пробормотал он, обнаружив шанс.

Он резко остановился, подняв фонтан гравия и снега, а потом метнулся вправо. Корабль сразу скорректировал курс, грохочущие снаряды болтов застучали в опасной близости от его пяток. Хафлои выжал еще немного из своих измученных конечностей и помчался по крутому берегу, в то время как остатки укрывавших его деревьев разлетались в клочья.

А потом земля под ногами исчезла.

Вниз уходил головокружительной высоты обрыв, отвесный и голый. Хафлои перелетел через край и оказался в воздухе. На секунду он завис над широким ущельем, его руки и ноги продолжали движение, а сверху летели мокрые фрагменты уничтоженного леса.

Он упал вниз, влекомый тяжестью доспехов. В двадцати метрах внизу виднелась беспорядочная мешанина из скал, ледяных глыб и растительности. Все это неслось на него с ужасающей скоростью.

Корабль последовал за ним, набрал высоту, чтобы выйти из-за уцелевших сосен, после чего наклонил нос и продолжил стрельбу. Снаряды просвистели мимо кувыркающегося Хафлои, едва не попав в него.

Затем он приземлился и втиснулся в щель между двумя громадными камнями, каждый из которых не уступал по размеру бронетранспортеру «Носорог». От резкого удара волны боли прошли по всему его разбитому телу.

Он пошатнулся, восстанавливая равновесие, и начал карабкаться дальше, скользя и спотыкаясь в узких обледенелых проходах между камнями, скрываясь под их защитой от снарядов, которые свистели и разрывались вокруг.

Чем дальше он уходил, тем крупнее становились камни. Он вошел в лабиринт из нагроможденных друг на друга каменных плит, образовавшийся в результате какого-то грандиозного землетрясения или обвала. Над ним нависали увенчанные беспорядочными снежными шапками скалы. Расщелины между ними были ненадежными, заполненными гладким как стекло льдом.

Хафлои продолжал свой путь, царапая наплечниками каменные стены, окружавшие его. Скоро со всех сторон оказались сплошные каменные бастионы. От неба осталась лишь узкая белая полоска над головой.

Корабль рокотал где-то вверху, из стволов орудий потоком вылетали снаряды.

Хафлои позволил себе улыбнуться. Это укрытие было лучше — гранитные валуны могли выдержать серьезные удары. Он по-прежнему двигался так быстро, как только мог в лабиринте камней.

Шум двигателей корабля затих вдали, а затем усилился, когда корабль вернулся, сделав круг. Хафлои остановился и прислушался. Скрипнул открывшийся люк и глухо ударились о камень керамитовые доспехи, когда один из пассажиров корабля спрыгнул на землю.

Хафлои вытащил свой болт-пистолет из кобуры и пошел дальше. Ледяные коридоры между скалами были похожи на трещины в ледяной глыбе — они соединялись и разветвлялись, вели на большие прогалины или постепенно сходили на нет. Теперь нужны были бесшумность и незаметность. Он слышал глухой шум шагов — кто-то в керамитовых ботинках приближался по дну ущелья, под его ногами скрипели гравий и лед.

«Слишком шумно, Охотник».

Хафлои увидел впереди по левую руку вход в узкую расселину, соединявшейся с той, в которой он сейчас находился. На пересечении расселин была небольшая прогалина, не более пяти метров в ширину, а со всех сторон возвышались громады утесов. Звук шагов доносился из левого прохода, становясь все громче.

Хафлои скрылся в тени ближайшего валуна и направил пистолет в сторону предполагаемого противника. Секундой позже в поле его зрения оказался огромный воин в серых доспехах. Он не носил шлема, оставляя открытой выбритую голову и бороду с черными прядями. Казалось, что он чувствует присутствие Хафлои: воин повернулся в его сторону и опустил свой болтер.

Слишком поздно.

Хафлои выстрелил. Он увидел, как масс-реактивный снаряд, вращаясь, полетел к цели. Болт попал точно в нагрудную пластину брони, отбросив врага к дальнему валуну.

— Хья! — радостно воскликнул Хафлои, вынимая меч из ножен на поясе и собираясь броситься на противника.

— Успокойся, — раздался тихий голос у самого уха.

Хафлои замер.

Он медленно перевел взгляд вниз. У самого горла, едва касаясь кожи, блестел обнаженный клинок. Если бы он атаковал, то вскрыл бы себе глотку.

— И теперь ты — труп, щенок.

Он опустил руки, хотя его сердца все еще бешено колотились. Клинок убрали.

Воин, которого Хафлои сбил с ног, оттолкнулся от камня. Его движения были тяжелыми. Большое уродливое лицо с курносым носом кривилось от смеха.

Второй воин отступил от Хафлои на шаг, покинув укрытие, из которого он подкрался. Теперь все трое — два Серых Охотника и один Кровавый Коготь — смотрели друг на друга. Вдалеке был слышен гул двигателей корабля. Снижающиеся обороты говорили о том, что он заходит на посадку.

«Скитья».

Хафлои сплюнул на землю и загнал свой пистолет обратно в кобуру.

Ольгейр, огромный воин по прозвищу Тяжелая Рука, в которого он смог попасть обезвреженным снарядом, подошел и ударил его кулаком в плечо. Этот жест, возможно, должен был быть ласковым, но ощущался как попадание из лаз-пушки.

— Это было легкомысленно, парень, — произнес Ольгейр.

Его грубое лицо было покрыто плотной мешаниной шрамов, татуировок, металлических украшений и прядей темных, жестких, как солома, волос. Его крашенная полосами пышная и непослушная борода завитками и перекрученными космами спускалась на нагрудник доспехов. Для этой тренировки он неохотно оставил свой тяжелый болтер, любимый Сигрун, и без него выглядел необыкновенно массивным.

Товарищ Ольгейра сухо улыбнулся Хафлои.

— Ты хорошо справился, сумев убежать от Ёрундура, — произнес он, убирая клинок. — Он будет недоволен.

На Бальдра Фьольнира было проще смотреть, чем на его боевого брата. Его борода была не такой клочковатой, а кожа не так испещрена следами ожогов и ударов. Он был худощавый, но крепкий, улыбчивый, с ясными глазами янтарного цвета. Он носил длинные волосы, в которых встречались светлые пряди песочного цвета, еще со времен, когда он сам был одним из Когтей.

— Ты ждал меня здесь, внизу? — уныло спросил Хафлои, потирая шею. — Я слышал, как с корабля спрыгнул только один из вас.

Ольгейр снова рассмеялся. Его уродливое лицо, казалось, было создано для этого низкого, грохочущего горлового звука, который исторгался из его похожей на бочку груди.

— Он не очень умен, — отметил Ольгейр.

Бальдр продолжал улыбаться. В его выражении не было злобы. Этот красивый воин не был похож на человека, способного на невероятную жестокость, которая требовалась при его роде занятий, но Хафлои не был настолько глуп, чтобы сомневаться в том, что при необходимости Бальдр проявит себя и с этой стороны.

— Мы спрыгнули вместе, — объяснил Бальдр. — Запомни: это то, что могут сделать враги. Они постоянно нарушают правила подобным образом.

Хафлои был не в том настроении, чтобы попасться на приманку. По мере того, как его тело восстанавливалось, чувство гордости сменялось унынием.

— Моркаи, — выругался он и размял шею, покрутив головой. Когда прекратился приток адреналина, он почувствовал, как на него наваливается боль и ломота во всем теле. Он выложился как следует в этот раз, сильнее, чем когда-либо. — Это, должно быть, шутка. Шутка. Это невозможно.

Ольгейр поднял бровь.

— Думаешь? — спросил он. — Такой недоверчивый — я думаю, в конце концов ты справишься.

Он был измотан, доведен до предела бесконечными тренировками, непрекращающимися испытаниями. Его уже много дней проверяла стая, к которой он даже не хотел присоединяться. Но он не дрался всерьез уже много недель. Он не стрелял из настоящего оружия и не бежал на реального врага с клинком в руке.

Хафлои переключил внимание на Ольгейра.

— Тогда сразись со мной сейчас! — огрызнулся он. — Один на один. Я сверну твою жирную шею.

Ольгейр одобрительно хмыкнул. Бальдр покачал головой.

— Нет, не свернешь, — спокойно ответил он. Хафлои услышал приглушенный хруст вдалеке — это приземлился «Громовой ястреб». — Ты пойдешь с нами, и я покажу, что ты сделал не так.

Серый Охотник смотрел на Хафлои, его лицо было серьезным. Глядя в его глаза, Хафлои понял, что у него, как и дюжину раз до этого, нет выбора.

— А потом мы все повторим, — сказал Бальдр. — И еще раз. До тех пор, пока ты не сможешь убить нас, как тебе было приказано.

В горячей мутной тьме раздавался лязг, ритмичные удары, похожие на бой барабанов на древних галерах. Искры, вылетавшие из светящихся зияющих пастей тысячи плавилен, сыпались на каменный пол, отскакивали от него и угасали.

Гуннлаугур оторвал взгляд от магмовых отсветов кузнечного цеха и посмотрел на далекую крышу, однако ему не удалось ее разглядеть. Толстые столбы дыма поднимались ввысь, смешивались и сгущались перед тем, как унестись через скрытые воздуховоды. Шумы кузницы буйствовали вместе с ними — нестройный, перекрывающий друг друга гул размягченного жаром металла, которому пытаются придать форму с помощью множества громадных молотов.

Расплавленная сталь стекала по желобам, как речная вода, плескалась, переливалась через край. Пузатые чаны с расплавленным металлом наклонялись, чтобы залить его в формы. Конвейерная лента из адамантиевых сегментов безостановочно двигалась, переправляя металл от круглых охладительных ванн к наковальням, обратно в печи, раз за разом через операции проковки, формовки, гибки, придания клиновидной формы и закалки, пока не получались заготовки для оружия. Их почтительно уносили сервиторы с пустыми глазами, для того, чтобы техножрецы и железные жрецы могли закончить работу и благословить оружие.

Надо всем этим нависали безмолвные изваяния древних богов кузни из кованой бронзы, установленные наверху каменных колонн. Эти бронзовые изваяния блестели и переливались в мрачном свете неугасающего пламени, спокойно и загадочно глядя через изменчивую полутьму Хаммерхолда на то, как работает армия получеловеческих оружейников.

Гуннлаугур оторвал от них взгляд и размашистыми шагами прошел мимо работающих механизмов. Он уже очень давно не спускался в эти глубины, но все выглядело точно так же, как в любое из прошлых посещений. В кузне стоял тяжелый запах: резкая, едкая, неперебиваемая смесь смога, пара и пота ударила ему в нос. Едва хватало свободного места, чтобы размахнуться топором, и совсем некуда было бежать. Место вызывало приступ клаустрофобии, казалось, что это какая-то часть преисподней очутилась в мире живых.

Немногие Небесные Воины приходили в Хаммерхолд без серьезной причины. Гуннлаугур не был исключением. Прошло больше часа, прежде чем он нашел того, кого искал, и для этого ему пришлось уйти далеко от шумных главных залов. Наконец, повторяя путь, который он проделал в прошлый раз, он проскользнул в боковые залы и прошел вниз по грузовым настилам, уворачиваясь от тяжелых гусеничных транспортов, выбиравшихся из глубинных хранилищ с рудой.

Грохочущий звон превратился в приглушенный рокот. Его путь лежал в зал поскромнее, менее двадцати метров в высоту и тридцати в ширину. С почерневшего потолка не смотрели образы богов, там был только голый камень, обработанный под готические арки. Одинокая наковальня стояла в центре, черная и громоздкая, сверкающая в темноте. Рядом печь высотой в два человеческих роста, в ней горели раскаленные угли, из-за которых воздух у небольшого просвета дрожал от жара. Рядом с печью находилось еще несколько предметов: стойка со множеством кузнечных инструментов, котел с водой, железные ящики, доверху набитые слитками металла, — но помимо этого комната была практически пустой.

По этому залу не бродили сервиторы, здесь не было конвейеров, которые подвозили сырье к захвату молота. Меньше одной единицы оружия в год сходило с этой наковальни. И все же Арьяк работал усердно: намного больше образцов разрушалось их создателем до того, как они попадали к железным жрецам для благословения. Редко кому ярлы позволяли так работать.

Арьяк, прозванный Каменным Кулаком, был особенным.

Человек-гора стоял над наковальней, словно морозный великан, нависающий над распростертой жертвой. Толстые пластины его брони в свете печи отсвечивали кроваво-красным, на них выделялись выбитые руны, которые спускались от наплечников по всей длине наручей. Его лысая голова, покрытая каплями грязного пота, была склонена.

На наковальне лежал раскаленный светящийся клинок. Арьяк искусно работал над ним, используя небольшой молот для придания острию нужной формы. Зрелище было странным: огромная фигура Арьяка, которая казалась еще больше из-за толстых пластин керамитовой брони, осторожными ударами обрабатывала серебристую полосу металла, лежавшую на наковальне.

Гуннлаугур не произнес ни звука. Он остался в тенях, почтительно наблюдая за работой. Арьяк не обращал на него внимания. Молот поднимался и опускался, блестя в отсветах пламени, выбивая искры, с которыми из металла уходили инородные частицы.

Наконец Арьяк подхватил клинок и опустил его в котел с водой, из которого с шипением стали подниматься густые клубы пара. Он вынул будущее оружие из воды, поднес его к пламени печи, стал поворачивать, рассматривая свою работу.

Клинок был длиной с его предплечье, идеального размера для дуэльного гладия. Гуннлаугур оценивающе взглянул на его. Он не слишком хорошо умел оценивать оружие на глаз, но мастерски пользовался мечом, и ему казалось, что этот клинок ему бы подошел.

— Что, парень, нравится? — произнес Арьяк, по-прежнему не поднимая головы.

Гуннлаугур улыбнулся.

— Это для меня? — спросил он.

Арьяк бросил свое творение обратно на наковальню.

— Ни для кого, — ответил он со вздохом. — Я переплавлю его, как и остальные.

— Похоже на напрасную трату…

— Напрасную трату чего? Металла? Здесь больше, чем мы могли бы использовать за тысячу лет.

Арьяк выпрямил спину. Когда он стоял прямо, то выглядел еще более устрашающим из-за своих габаритов. Гуннлаугур, который и сам обладал выдающимися физическими данными, казался почти хрупким по сравнению с ним.

— Напрасной тратой было бы отправить воина на битву с негодным клинком, — проворчал Арьяк, медленно разминая громадные плечи. — В любом случае только идиот пойдет в бой с мечом.

Фомадурхамар, огромный громовой молот Арьяка, висел на громадной железной раме в задней части зала. Даже с выключенным питанием он излучал спокойную ауру неумолимой мощи — так же как и его хозяин.

— Согласен.

Любимым оружием Гуннлаугура тоже был громовой молот, который носил такое же прозвище, как и он, — Скулбротсйор, — лежавший в безопасности на алтаре войны в его личных покоях в Ярлхейме. Взгляды этих двух воинов во многом совпадали, в том числе на то, какой инструмент лучше всего подходил для проламывания голов.

Арьяк вышел из-за наковальни и приблизился к Гуннлаугуру. Огонь печи осветил широкое лицо бойца с выпирающими тугими жгутами мышц, шею с толстыми жилами, уходившими вместе с пучками кабелей под доспехи.

В течение нескольких секунд Арьяк рассматривал Гуннлаугура, как только что обработанную металлическую заготовку. Гуннлаугур немногим позволил бы так на себя смотреть. С тех пор как он был повышен до Волчьего Гвардейца, только ярл Черная Грива, жрецы и сам Гримнар имели право проверять его готовность к чему-либо.

Арьяк, однако, был другим, исключительным во всех отношениях. В его жилах текла кровь железного жреца, что влияло на характер. Только несравненные навыки ближнего боя удерживали его от спуска в лавовые кузни, куда стремилось его сердце. Гуннлаугур знал, как и все остальные, насколько Арьяк хотел вернуться в круг истинных оружейников и создавать уникальные топоры и молниевые когти вместе с молчаливыми и задумчивыми мастерами-кузнецами.

Но Арьяк никогда не жаловался, за что его уважали в залах Клыка. Именно это когда-то заставило Гуннлаугура обратиться к нему за советом, в первый раз за века службы Своре. Удивительно, но Арьяк не возражал. Возможно, воин по прозвищу Наковальня Фенриса увидел в неопытном Гуннлаугуре что-то родственное. Может быть, он был рад передать кое-что из обретенной за годы сражений мудрости, поскольку к нему редко обращались за серьезным советом.

В любом случае эти два воина всегда встречались, когда оба оказывались в родном мире в одно время, хотя это и случалось нечасто. Гуннлаугур многое извлекал из этого обмена опытом. Он надеялся — возможно, напрасно, — что и Арьяк тоже.

— Ты плохо выглядишь, — произнес Арьяк.

— Ты бы тоже так выглядел, если бы побывал там, где я.

— Не сомневаюсь. Как стая?

— Обескровлена, — честно ответил Гуннлаугур. — Нас осталось пятеро. Потеря Тинда была тяжелой, но мы сделали то, за чем нас отправляли, и большая часть воинов вернулась домой.

Арьяк хмыкнул. Огромный воин редко говорил и всегда был немногословен.

— Рад, что вы справились, — сказал он. — Итак, зачем ты пришел сюда?

Гуннлаугур глубоко вздохнул. Его взгляд снова метнулся к наковальне, где остывал забракованный мастером клинок.

— Скоро мы снова отправимся в путь, — ответил он. — Черная Грива хочет, чтобы мы взяли себе Кровавого Когтя. Он также может приказать, чтобы мы снова приняли Ингвара Эверссона.

Арьяк поднял кустистую опаленную бровь.

— Гирфалькон? Он вернется, — заметил кузнец. — Зачем притворяться, что может быть иначе?

Гуннлаугур пожал плечами.

— Потому что я не знаю, как с ним быть, — ответил он. Говорить что-либо кроме правды в разговоре с Арьяком стало бы потерей времени. — Больше не знаю.

Арьяк спокойно посмотрел на него. Взгляд золотистых глаз, способных заметить мельчайшие дефекты в металле на наковальне, был твердым.

— Тебе действительно нужен мой совет? — спросил Арьяк. — Я не ярл и не жрец. Ты мог бы сам поговорить с Черной Гривой.

— Мог бы.

— Но не будешь.

Гуннлаугур покачал головой:

— Не думаю.

Ты глупец. Однажды ты поймешь, почему Гримнар о нем такого высокого мнения.

Сердце Гуннлаугура упало. Он не знал, чего хотел от Арьяка. Он даже не понимал, почему проблема с Ингваром так беспокоила его. За пятьдесят семь лет, прошедших со смерти Хьортура, он никогда не ощущал тяжести бремени командования. Теперь же внезапно ему стало казаться, что на него взвалили одну из наковален Арьяка и она тянет его в темную бездну.

— Я сплотил эту стаю вокруг себя, — произнес он, разговаривая отчасти с Арьяком, отчасти сам с собой. Вальтир — это мой меч. Я научился пользоваться им, и со временем он стал еще более смертоносным. Бальдр и Ольгейр так же надежны, как Фреки. Ёрундур — вредный старый мерзавец, но и от него есть польза, к тому же с боевым кораблем он управляется так, как будто это ледовый ялик. Я горжусь ими и не хочу видеть, как стая развалится.

Гуннлаугур снова покачал головой.

— Ему здесь не место, — сказал он. — Не сейчас. Он сделал свой выбор.

Выражение лица Арьяка не изменилось, он не осуждал, не смеялся и не сочувствовал. Неподвижный, как камень, в честь которого он получил свое прозвище.

— Тогда ты должен не послушать Рагнара, — заметил Арьяк. — Но скажи честно, парень: тебя действительно беспокоит именно это?

Гуннлаугур поднял глаза.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты веранги отряда Ярнхамар. Если тебя волнует твоя стая, то ты можешь пойти против ярла в этом вопросе. Он может не уступить, но будет уважать тебя. Но если проблема в тебе, если все дело в твоей слабости, то он рассмеется тебе в лицо и прогонит с глаз долой, как кэрла. Я слышал, Молодой Король любит посмеяться, ему не надо будет искать вескую причину для тебя.

Гуннлаугур ощутил вспышку гнева, гордость, которая всегда жила в нем, оказалась уязвлена. Правая рука инстинктивно сжалась в кулак.

Арьяк был быстрее. Огромный воин отбросил Гуннлаугура от наковальни, с силой толкнув его в грудь. Выражение лица на секунду стало более жестким, на нем отразились презрение и растущая боевая ярость.

Потеряв равновесие, Гуннлаугур отступил назад. Он ударился обо что-то — это оказалась оружейная стойка, и металлические клинки и рукояти посыпались на пол вокруг него.

— Что такое, Волчий Гвардеец? — поддразнивал его Арьяк, надвигаясь, подняв огромные кулаки для удара. — Испугался Гирфалькона? У тебя кровь остыла с тех пор, как вы в последний раз сражались друг с другом на равных?

Гуннлаугур бросился на Арьяка в ответ. Два воина столкнулись, борясь, как старые медведи в пещере.

— Я ничего не боюсь! — проревел Гуннлаугур. Он обхватил руками торс Арьяка и яростно толкал его назад. — И ты это знаешь!

Арьяк выдержал давление, и из его рта вырвался странный звук. Наполовину ослепленный гневом, Гуннлаугур едва услышал его, уже занося кулак для удара.

Затем он узнал грохочущее фырканье — самый похожий на смех звук, который могло издавать высушенное жаром кузни горло Арьяка.

Гуннлаугур остановился, его яростная атака неожиданно утратила смысл. Он разомкнул захват и отошел от Арьяка с пылающими щеками.

Арьяк терпеливо рассматривал Волка, не переставая улыбаться.

— Хорошо, — произнес он. — Хорошо. На какой-то миг я подумал, что у тебя крыша поехала.

Гуннлаугур перевел дух. Гнев уходил так же быстро, как появился, уступая место стыду.

«Почему меня так легко разозлить? — подумал он. — Почему так просто спровоцировать?»

Арьяк, по-прежнему посмеиваясь, вернулся к наковальне.

— Ты позволяешь этим чувствам завладеть тобой, — сказал он, подбирая клинок и снова начиная его рассматривать. — Хьортур назвал бы тебя вожаком стаи, если бы прожил достаточно долго, чтобы выбирать. Кровь Русса, я бы и сам так сделал, ты можешь бить довольно сильно, когда сам этого хочешь.

Гуннлаугур опустил руки вдоль тела. Он чувствовал себя измотанным. Одно задание за другим, год за годом; когда-нибудь это должно было сказаться.

— Итак, что ты будешь делать? — спросил кузнец.

— С Эверссоном? Я встречу Ингвара как брата. Я бы хотел получить его клинок в свою стаю. Если он бросит мне вызов, я смогу подавить его. Если он будет бросать вызов остальным, я приму это.

Арьяк провел латной перчаткой по краю наковальни.

— Стая священна, — сказал он. — У нее своя жизнь, более важная, чем наша. Ты не можешь контролировать эту жизнь, только немного направлять. Если судьба снова сводит тебя с Ингваром, то стая сплотится вокруг вас обоих, так или иначе.

Гуннлаугур слушал.

— Гордость придает тебе сил, парень, — продолжал Арьяк. — Позволь ей сделать тебя еще сильнее — ты заслуживаешь своего места, но не позволяй ей ослепить тебя. Никто из нас не может быть важнее, чем стая. В конечном счете именно она должна выжить.

Взгляд Арьяка расфокусировался. Было похоже, что он обращается теперь не столько к Гуннлаугуру, сколько к себе.

— Запомни это, — сказал он. — Ты, я, Ингвар, сам Старый Пес, мы все никто поодиночке. Мы живем только ради стаи. Именно она делает нас смертоносными, вечными. Ничто больше не имеет значения.

Гуннлаугур поклонился. Он получил свой ответ. У него было то, за чем он пришел.

— Я понимаю, — ответил он.

Арьяк кивнул:

— Хорошо. Тогда ты можешь идти, и я вернусь к работе.

— Да. Примите мою благодарность, владыка.

Арьяк нахмурился:

— Не называй меня так. У нас одно звание.

Гуннлаугур улыбнулся сам себе. На какое-то мгновение он действительно забыл об этом.

— Ну конечно, — сказал он.

Волчий Гвардеец. Веранги.

Арьяк снова взялся за молот. Это было намеком, что пора уходить, и Гуннлаугур развернулся, направляясь к далекому шуму Хаммерхолда. Он шел медленно, прокручивая в голове слова Арьяка.

«Мы живем только ради стаи».

Это были знакомые слова, но ощущение от того, что ему о них напомнили, было странным.

«Именно она делает нас смертоносными, вечными».

С каждым пройденным шагом он чувствовал себя немного сильнее.

«Ничто больше не имеет значения».

Глава третья

Десантно-штурмовой «Громовой ястреб» под названием «Вуоко» стоял на приангарной площадке. От его уродливой, выщербленной серой поверхности исходил пар: лед, намерзший за время полета, испарялся в жаре ангара. Дальше, от самых пандусов въезда, на протяжении всего похожего на пещеру помещения сервиторы и обслуживающая команда кэрлов со стуком и грохотом выполняли тысячи рутинных задач. Шум в корабельных ангарах верхнего Вальгарда никогда не затихал. В них всегда раздавались рычание и свист работающих двигателей, или металлический лязг заряжаемых орудий, или громыхание машин-заправщиков, ползущих по скалобетонному полу.

Ёрундур Эрак Келборн по прозвищу Старый Пес осматривал свою гордость и отраду внимательно и критично. Он знал каждый сантиметр поверхности корабля, и любая новая вмятина или царапина раздражала его все сильнее. Он не беспокоился по поводу того, как машина выглядела, и странно было бы предположить иное, глядя на его собственное лицо с темными мешками под глазами и впалыми щеками. Но его всегда волновало, как корабль летал. «Вуоко» был таким же членом стаи, как он сам, частицей целого, элементом системы. Если бы корабль погиб, то они скорбели бы по нему так же, как по Тинду, а может, и сильнее, потому что Тинд был непростым товарищем: склонным к припадкам гнева и с изрядной долей яростной гордости Гуннлаугура, кипевшей внутри.

Ёрундур не любил брать «Вуоко» на тренировочные миссии. Дух машины ненавидел эту бессмысленную возню. Он был создан для охоты, так же как и его пассажиры. Если бы он мог поступать так, как считал нужным, то проводил бы наедине с кораблем больше времени, поднимая его ввысь, в верхние слои атмосферы, где небо уходило в фиолетово-синюю даль, а звезды усыпали свод космической пустоты. Именно там двигатели могли работать с максимальной эффективностью. Там можно было наслаждаться истинной силой его ускорителей и чувствовать импульсы яростной скорости.

В космосе «Громовой ястреб» был неуклюжей в силу обстоятельств машиной, ограниченный своими атмосферными двигателями, которыми не мог пользоваться в безвоздушном пространстве. На земле он походил на громоздкое чудовище, гротескную хищную птицу. Только между этими мирами, в разреженном воздухе, где встречались пустота и материя, ему не было равных.

— Итак, ты привел его обратно целым, — послышался голос из-за плеча Ёрундура.

Ему не надо было оборачиваться, чтобы узнать говорившего. Он продолжил смотреть на медленно остывающие шасси, проводя оценивающим взглядом блестящих глаз по контурам машины.

— В этот раз — да, — ответил он появившемуся рядом Вальтиру.

Ёрундур не был общительным человеком. Он не обладал ни непринужденностью Бальдра, ни тонким чувством юмора Ольгейра. Из всего Ярнхамара у Ёрундура лучше всего получилось поладить с Вальтиром. Они оба ценили хладнокровие в бою.

— Что ты увидел в нем? — спросил Вальтир.

— В щенке? Он умеет бегать. Я видел, как он дерется. С ним все будет в порядке.

Вальтир кивнул.

— Нам нужна новая кровь, — сказал он. — В последнее время все как-то навалилось.

Ёрундур сухо фыркнул.

— Это потому что все так и есть. — Он приблизился к Вальтиру, понизил голос, длинные серо-черные волосы упали ему на лицо. — Все устали, мечник. Если они продолжат отправлять нас на задания, год за годом, без возможности передохнуть или подготовиться или даже вспомнить, чем мы занимаемся, мы не просто устанем. Мы умрем.

Вальтир не отстранился.

— Времена тяжелые, — спокойно ответил он. — А чего ты хочешь? Мягкую кровать и горячую ванну каждую неделю?

— Я бы не отказался.

— Нет, наверное, не отказался бы.

Ёрундур был старше следующего за ним по возрасту члена отряда на добрую сотню лет. По сложившейся традиции, он уже давно должен был перейти в отряд тяжелой поддержки и занять свое место среди почтенных ветеранов с мозолистыми от оружия руками и жесткими, как у конунгура, шкурами. Никто не знал, почему он противился переводу и оставался в рядах Серых Охотников, даже когда у него был шанс повыситься до Волчьего Гвардейца. Кто-то говорил, это из-за того, что он живет полетом и ему не будет хватать возможности полетать на корабле. Другие считали, что он находил компанию Длинных Клыков еще более сомнительной, чем любую другую.

Ёрундуру нравились эти разговоры. Он любил, когда люди терялись в догадках, и никому не раскрывал настоящей причины. В любом случае он понимал, что Гуннлаугур нуждается в нем: дела уже давно шли не слишком гладко и он не мог потерять такого опытного воина, способного держать оружие, независимо от того, насколько тощее лицо и острый язык у него были. И его вполне устраивал сложившийся порядок вещей.

— Так эта штука готова к битве? — спросил Вальтир, отходя от Ёрундура, чтобы осмотреть борта «Громового ястреба».

Ёрундур последовал за ним.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он, неожиданно почувствовав тревогу. — Мы снова улетаем? Уже?

Вальтир кивнул. Он дошел до первой пары крыльев, вытянул руку и провел пальцем по толстой передней кромке.

— Как ты и сказал, они продолжат посылать нас на эти задания.

Ёрундур сплюнул на землю и с омерзением покачал косматой головой.

— Зубы Моркаи! — выругался он. — Мы не готовы. Ольгейр мог бы потратить еще три недели на этого щенка, и мы все равно не были бы готовы. Кто займет место Тинда? Задница Всеотца, это просто смешно.

Вальтир улыбнулся.

— Я знал, что ты обрадуешься, — прокомментировал он. — Нам дали два дня, и эта штука должна быть полностью в рабочем состоянии. Они уже готовят фрегат. Я его видел. Ведро с болтами, но вроде бы быстрый.

Ёрундур снова сплюнул. Он мог делать это весь день.

— И куда на этот раз?

— Рас Шакех.

— Никогда не слышал.

— Два месяца пути, на задворках безопасного космоса. Гримнар считает, что нам нужно немного податься вперед, увеличить охват, пока другие отводят свои силы.

Вальтир потянулся в сторону треснувшей линзы пиктера, встроенного в броню кабины «Вуоко», но Ёрундур хлопнул его по протянутой руке.

— Безумие, — прошипел Ёрундур, обходя Вальтира и тычком в грудь отталкивая его от священного адамантия бортов. — Нам нужно окапываться, а не расширять фронт. Кто-нибудь вообще говорил Старому Волку, что мы несем потери? Он считает, что мы можем затыкать собой бреши, остающиеся от всех обескровленных орденов в сегментуме?

— Вообще мне кажется, что именно так он и думает.

— Тогда он так же глуп, как и упрям.

Вальтир вздохнул.

— Тогда скажи ему об этом, — произнес он. — Гуннлаугур проведет инструктаж для стаи, когда все будет ясно. Я пришел сюда, потому что думал, ты будешь рад настоящему бою.

Ёрундур замолчал. Это был весомый довод.

Он посмотрел на все еще горячие двигатели корабля, прокручивая в уме список ремонтных работ, которые собирался поручить железному жрецу. Что-то можно было успеть за два дня, еще что-то сделать на борту фрегата, но с большей частью придется подождать.

Незавершенность раздражала его, это постоянное метание от одной работы к другой, когда не хватало времени уделить должное внимание чему-то, постоянные заплатки, необходимость справляться с тем, что есть.

Возможно, это говорили годы. Или оно и раньше было так, просто тогда он был терпеливее. А может, дела действительно становились хуже.

— Я починю его, — неохотно бросил он. — Но скажи Раскалывателю Черепов, что он будет не в идеальном состоянии. Одно серьезное попадание, и…

— Я передам ему, — ответил Вальтир, уходя. — Просто сделай что можешь. У меня есть ощущение, что у Гуннлаугура сейчас есть более насущные заботы.

— Например? — спросил Ёрундур.

— Узнаешь, — как всегда сухо, сказал Вальтир.

Ингвар уверенно повернулся на правом носке и выполнил глубокий жесткий укол клинком Даусвьера. Затем он потянул его назад, отступил, скручиваясь всем телом в плотный клубок и готовясь к рывку, почувствовал, как работают мышцы.

Он повторил движение еще раз, затем еще, каждый раз немного меняя темп и чуть-чуть — угол наклона клинка, проверяя стойку. Он повторял движение снова и снова. Отсветы пламени плясали вокруг него, заставляя блестеть покрытую потом кожу. Он слушал треск и пощелкивание огня в жаровнях, чувствовал аромат углей в воздухе и свой собственный горячий и сильный запах тренирующегося тела.

Физические нагрузки позволяли ему расслабить разум. Они прогоняли остатки усталости от долгого космического путешествия, очищали, наполняли энергией.

Он бы предпочел спарринг с дроном — с чем-то умеющим дать сдачи, что он смог бы разбить на части и обрушить кучей искрящего хлама на пол тренировочного зала.

Но Волки не использовали дроны для тренировок, поэтому он был один и самостоятельно делал все движения, отрабатывая выпады на воображаемых противниках во тьме.

— Почему вы их не используете? — как-то спросил у него Каллимах.

Ингвар запомнил изучающе-вежливое выражение лица Ультрамарина. Каллимах очень старался быть нейтральным, но его истинное отношение было заметно.

— Дроны не атакуют тебя так, как это делает думающий противник, — ответил тогда Ингвар. В то время он только что покинул стаю Хьортура и испытывал презрение к навыкам тех, с кем оказался в отряде. — У дрона нет души, а воину она нужна. Мы сражаемся друг с другом. Мы сражаемся с врагами. Это наш метод обучения.

Все остальные члены отряда молчали. Тогда Ингвар предположил, что их напугала его уверенность, кипучий характер, благородное наследие Русса, которое не могла скрыть тусклая черная броня. Теперь он не был так в этом уверен.

Каллимах покачал головой.

— Прости, но я не вижу в этом смысла, — сказал он. — Почему бы не посылать неофитов в бой с теми навыками, которые им нужны?

— Они научатся всему в бою или умрут.

— Действительно. И это весьма прискорбные потери.

— Воин познается на войне.

— Так и есть, но тренировки с дронами готовят к ней. Машины более смышленые, чем ты, возможно, думаешь.

Ингвар не поверил ему. Он не изменил своего мнения даже через две недели, проведенные в тренировочном комплексе «Халлафьор» на Джерроде, когда суровый распорядок довел его до такого изнеможения, какого он раньше никогда не испытывал, даже во время Долгой Охоты на просторах Этта. Он не поверил ему во время спаррингов с другими членами отряда «Оникс», когда каждый из них заставлял его выкладываться по полной.

По-настоящему он осознал истинность заявления, когда наконец вышел против дрона, модифицированного для Караула Смерти. Это был покрытый титаном монстр, состоящий из шипов, огнеметов и игольчатых пистолетов, который метался по тренировочной клетке, как пойманная оса, предвидел каждое движение противника и реагировал с ошеломляющей скоростью. Дрон почти оторвал ему руку и сломал несколько сросшихся ребер, прежде чем Ингвару удалось вывести его из строя.

После этого он стал более осмотрительным.

Каллимах оставался, как всегда, необычайно великодушным.

— Я с большим уважением отношусь к вашему способу вести войну, Эверссон, — сказал тогда Ультрамарин, осторожно подбирая слова. — Правда, я уважаю его. Но, может быть, есть некий смысл в том, чтобы учиться на опыте других?

— Ты имеешь в виду Кодекс, — ответил Ингвар, в тот момент слабо представляя то, о чем говорил.

— От него есть определенная польза.

Ингвар завершил маневр и опустил Даусвьер. Он тренировался уже несколько часов. Даже у возможностей такого тела были свои пределы.

Нагрузки оказали на него благотворное воздействие. Знакомое жжение приятно растекалось по мышцам рук и ног. Он был рад вернуться на родную планету, к тотемам и символам прошлого, погрузиться в грубое великолепие залов Асахейма. Он привыкал, вспоминал.

Он все равно предпочел бы провести спарринг с дроном.

— Мой повелитель.

Голос кэрла донесся из-за запертой на засов двери. Ингвар расправил плечи, позволил мышцам расслабиться, прежде чем отдать команду, отпирающую дверь.

— Я приношу извинения за беспокойство, — произнес человек, низко кланяясь, в то время как дверь снова закрылась.

— В чем дело? — спросил Ингвар, протягивая руку за куском ткани и вытирая пот с лица и шеи.

— Ярл Черная Грива хочет сообщить, что принял решение. Он подумал, что вы должны узнать об этом как можно скорее, потому что времени всегда не хватает.

Ингвар почувствовал резкую боль в животе, нежеланное напоминание о том, каким шатким было его положение с момента возвращения в Клык.

— Хорошо, — сказал он, едва взглянув на человека перед собой. — Я предстану перед ярлом.

Человек уставился в пол, словно в замешательстве.

— Это необязательно, мой повелитель, — произнес он.

Ингвар внимательно посмотрел на него.

— Что ты имеешь в виду?

Кэрл замешкался, понимая, насколько неудобны вести, которые ему было велено передать.

— Мне поручено сообщить вам, что отныне вы отчитываетесь перед веранги Гуннлаугуром. Он проведет инструктаж перед броском в систему Рас Шакех. Вопросы, дополнительные требования и запросы на снаряжение должны передаваться через него. Жрецов соответствующим образом проинформировали, поправки в записи внесли. Все, что нужно было сделать, — сделано.

Кэрл сглотнул.

— Поздравляю, повелитель, — сказал он. — Вы снова стали членом Ярнхамара.

Глава четвертая

Стая всегда собиралась перед уходом с Фенриса в одной и той же отведенной для совещаний комнате. Это помещение находилось в Ярлхейме, спрятанное за вертикальной шахтой, ведущей вниз до самого Хоулда. С остальным Эттом ее связывал только один пролет каменного моста.

Гуннлаугур обнаружил комнату много лет назад. Никто не знал, кто вырубил ее и как она использовалась в течение тех тысяч лет, что стояла крепость. Подобное не было чем-то необычным. Тысячелетия постоянной войны приводили к тому, что в Клыке обычно жило меньше людей, чем он мог бы вместить. По этой причине целые секции крепости обрушались, затапливались или просто оказывались забытыми и неисследованными. Периодически отряды кэрлов организовывали экспедиции в дальние секции, надеясь сделать их пригодными для обитания. Иногда им улыбалась удача, новые комнаты расчищались и начинали использоваться. Случалось, что они возвращались с артефактами забытых времен, и ни один волчий жрец не знал, что с ними делать. Бывало, они не возвращались. Это тоже не вызывало удивления. Клык не был безопасным местом ни в настоящем, ни когда-либо в прошлом.

Гуннлаугур никогда не рассказывал, как он нашел то место, находившееся далеко и от его собственных покоев, и от тех мест, где базировалась большая часть Великой роты Черной Гривы. Было ясно с первого взгляда, что комната очень старая. Каменные барельефы на стенах почти полностью стерлись от завывающих ветров и растрескались от морозов. У сводчатого потолка еще виднелись странного вида руны, вырезанные на камне давно мертвым мастером. В помещении могли с комфортом разместиться более пятидесяти воинов, однако почему такой зал был вырублен так далеко от основных проходов Ярлхейма, оставалось загадкой.

Вдоль одной из стен лежал каркас корабля: похожие на скелет остатки морского драккара. Доски обшивки окаменели много веков назад, превратились в покрытый коркой каменистый остов, похожий на ребра мертвого морского змея. Металлическая голова дракка на носу уцелела каким-то чудом. Она вздымалась вверх, к потолку, возвышаясь над гладкими изгибающимися досками корпуса, уставившись в темноту пустыми глазами.

Должно быть, нелегко было принести такой корабль так высоко, в самое сердце старой горы, несмотря на иссушающий морозный ветер и дюны мелкого снега. Возможно, драккар разобрали еще у моря, а потом снова собрали уже в комнате, но Гуннлаугур предпочитал считать иначе. Ему нравилось представлять, как процессия Небесных Воинов с факелами тянет корабль от неспокойных серо-стальных морей, затаскивая его вверх, и на катках везет в сердце Клыка. Здесь имелись и достаточно широкие для этой задачи тоннели, и сильные руки.

Вопрос о том, зачем это было сделано, оставался открытым, и на него не было ответа. Это могло быть прихотью старого ярла, ностальгирующего по морским походам. Или его принесли жрецы для какого-то непонятного ритуала, чтобы задобрить дух горы. А может, он лежит тут, постепенно разваливаясь, со времен, когда Русс ходил среди них.

Каким бы ни было их происхождение, драккар и его странная гробница оказались позабыты на много столетий с момента погребения. Это место стало реликтом, наполовину утраченным фрагментом быстро исчезающего прошлого Фенриса. Только Всеотец знал, сколько времени корабль простоял, рассыпаясь и замерзая.

Теперь гробница с кораблем стала приютом для Ярнхамара, комнатой, в которой они собирались перед тем, как отправиться в путь по морю звезд. Им казалось, что давать клятвы друг другу в тени головы драка весьма символично.

Хьортур всегда любил выставляться напоказ. Ему нравилось запрыгивать на хрупкую палубу, которая крошилась под его ногами, и выкрикивать старые морские команды на племенном наречии, которого никто из них не понимал. Они смеялись и смотрели, как он мечется между скрипящими балками и досками и отдает непонятные приказы.

Гуннлаугур улыбнулся воспоминаниям. Хьортур любил повеселиться. Он вел стаю с кровью на когтях и улыбкой на покрытом шрамами лице. Это был истинный сын Русса, кровожадный гончий пес, отчаянный, пугающий и необузданный монстр.

— Ну, давай, — нетерпеливо сказал Вальтир. — Рассказывай.

Гуннлаугур ответил не сразу. Какое-то время он изучал стоявшую перед ним стаю, которая когда-то была больше, разбитое сердце того, чем ему доверили командовать.

Он увидел, как Вальтир бросил взгляд на него. На бледном, постоянно недовольном лице горели пронзительные глаза. Он чувствовал сдерживаемую силу в руках мечника, запертую мощь, которая могла без предупреждения вырваться в ослепительном вихре стали. Он видел в нем расчетливость, холодный и пытливый ум аналитика, сообразительность стратега. А еще он видел уязвимость и потребность во внимании.

Его взгляд переместился на Ольгейра. Большой воин стоял расслабленно, его непокорная борода разметалась по доспеху, а покрытые шрамами щеки собрались складками, он был готов как улыбаться, так и яростно реветь и брызгать слюной. В нем были беззаветность, великодушие и целеустремленность. Ольгейр казался скалой. Он никогда бы не смог стать полноценным лидером, но мог бы направлять и вдохновлять. Тяжелая Рука не стремился к большему по сравнению с тем, что уже имел. Недостаток амбиций был его слабостью, но это же делало его незаменимым.

Следующим стоял Ёрундур, Старый Пес. Он был крив и кос, перекручен и искривлен прожитыми годами. Гуннлаугур видел в нем усталость, въевшуюся в самые кости, гордость, цинизм. Но он умел летать. Именем Русса, как он летал. И, несмотря на всю свою раздражительность, Старый Пес многое повидал и совершил. Он знал места, где были закопаны трупы, и по каким дорожкам их туда тащили. Знал, где спрятаны лопаты и в каких кузнях их изготовили. Когда Моркаи наконец придет за ним, тысячи тайн будут похоронены вместе с ним.

В тени Ёрундура стоял Бальдр. Этот был загадкой. Такой славный, покладистый, уступчивый. Когда он читал саги, его голос был мягким, он исполнял древние песни идеально и размеренно. Никто не относился плохо к Бальдру Фьольниру. Он шел по жизни гладко, как кот на мягких лапах, без усилий, по пути наименьшего сопротивления. Однако когда он убивал, в нем проявлялось нечто сдерживаемое, подавленное, спрятанное. Да, Бальдр был загадкой.

Наконец, в комнате была новая кровь, щенок, парень. Хафлои стоял поодаль от остальных, находясь в состоянии нервной бравады и угрюмой отстраненности. Его рыжие волосы ярко блестели в свете огня. Он казался до боли молодым, свежим, как открытая рана, выдернутым из привычной ему среды. Гуннлаугуру нравилось то, что он видел. Хафлои научится. Его клыки вырастут, шкура станет серой, а все колючки его характера сгладятся со временем. А пока его присутствие будет полезно для всех. Они вспомнят, какими они сами были когда-то: по-ребячески драчливыми, энергичными, нетерпеливыми, дерзкими и впечатлительными. Вся галактика тогда лежала перед ними, отчаянно прося, чтобы они ее завоевали.

— Итак? — требовательно спросил Вальтир.

Гуннлаугур посмотрел на мечника.

— Еще рано, свердхьера, — ответил он. — Не все собрались.

— Что? — дерзко выпалил Хафлои, еще не полностью осознав иерархию стаи. — У вас еще кто-то есть?

Гуннлаугур посмотрел назад, поверх голов собравшейся стаи, в сторону низкого сводчатого входа. Когда его взгляд упал на облаченную в доспехи фигуру, стоявшую в проеме, по телу прошла дрожь.

«Пятьдесят семь лет. Но я бы узнал его где угодно».

— Еще один, — мягко ответил Гуннлаугур.

Бальдр следующим заметил новоприбывшего. Он резко развернулся, глаза радостно вспыхнули.

— Гирфалькон! — закричал он и бросился приветствовать стоявшего в проходе человека.

Потом Ольгейр оттолкнул Бальдра в сторону, заключил Ингвара в сокрушительные объятия, от которых заскрипели доспехи, и потащил его в комнату, словно охотник — ценный трофей.

Ингвар со смехом выбрался из зубодробительной хватки Ольгейра и оказался в круге света только для того, чтобы снова очутиться в тени обступивших его воинов. Вальтир подошел и неуклюже пожал ему руку. Бальдр хлопнул по спине. Хафлои предпочел держаться позади.

Во всей этой суматохе Гуннлаугур на краткий миг поймал взгляд Ингвара. Казалось, что он стал более жестким, а сами глаза — чуть более серыми. В остальном это был тот же воин, в компании которого он провел не один век смертного.

— Довольно, — наконец сказал он, останавливая и шум, и движение. Неожиданно для себя самого он широко улыбнулся.

«Теперь, когда я тебя увидел, я рад, что ты вернулся, несмотря ни на что».

Гуннлаугур подошел вплотную к Ингвару. Какое-то время они смотрели друг на друга, оказавшись в неловкой ситуации. Гуннлаугур был массивнее, шире, его доспехи украшало больше охотничьих трофеев, а свисавшие с брони шкуры были богаче. Но, несмотря на это, между ними было немного отличий. Как и всегда.

— Брат, — произнес Гуннлаугур.

Ингвар осторожно склонил голову.

— Веранги, — ответил он.

Больше никто не проронил ни слова. Бальдр перестал улыбаться и осторожно переводил взгляд с одного на другого. Казалось, что воздух в комнате сгущается, как перед бурей жарким летом.

Затем Гуннлаугур сдвинулся с места. Он широко раскинул руки и сгреб Ингвара, заключив его в жесткие объятия.

— Без тебя мы не были единым целым, — сказал он так тихо, чтобы услышать его мог только Ингвар.

Тот обнял его в ответ, и керамит их брони лязгнул. В этом читалось облегчение и благодарность.

— Хорошо, браг. Я надеялся услышать эти слова.

Затем он разомкнул объятия и отошел, разглядывая стоящую перед ним стаю. Жесткие черты его лица немного смягчились.

— А это еще кто? — спросил он с улыбкой. — Теперь мы принимаем детей?

Гуннлаугур жестом велел Хафлои подойти.

— Осторожнее, — предупредил он. — У этого щенка есть когти. Хафлои, это Гирфалькон. Он когда-то служил вместе с нами. Теперь он вернулся.

Хафлои неловко поклонился.

— Я слышал это имя, — сказал он. — Ты носишь Даусвьер.

Ингвар наклонил голову.

— Да, это так.

— На этом клинке вюрд.

— Говорят, что да.

— Тогда он не должен был покидать Этт.

Ольгейр шагнул вперед, собираясь отвесить затрещину Хафлои. Ёрундур мрачно хмыкнул, когда Ингвар жестом остановил Ольгейра.

— Может быть, — ответил Ингвар, уставившись на Хафлои неподвижным взглядом. — Но клинок отправляется туда, куда иду я.

Гуннлаугур закатил глаза.

— Кровь Русса, — выдавил он. — Вас только представили, а вы уже почти подрались. Он оттолкнул Хафлои от Ингвара, заставив Кровавого Когтя споткнуться. — Ты хорошо впишешься.

Затем он повернулся к остальным членам стаи. Теперь их стало семеро, что было ближе к идеальной боевой численности отряда. Они смотрели на него в ожидании.

— Все собрались, — сказал Гуннлаугур. — Как и должно быть. Теперь слушайте, вот что нам предстоит сделать.

Ингвар попытался сконцентрироваться на словах Гуннлаугура. Он чувствовал, что его руки вспотели под бронированными перчатками. Снова услышать эти голоса, почуять запахи — все это оказалось сложнее, чем он думал.

Волки не осуждали его. Они смотрели на него без упрека, которого он так боялся. Исключением был, — возможно, Вальтир, но он никогда не отличался приветливостью.

Было тяжело не наблюдать за ними, не смотреть, как они общаются друг с другом, не изучать их, как те Адептус Биологис, что исследовали тела ксеносов на столах для препарирования. В присутствии других членов стаи все вели себя непринужденно, так же, как и он когда-то. Отряд «Оникс» при всей своей убойной мощи всегда казался ему чем-то искусственным. Ярнхамар когда-то был для него домом, для остальных он им и остался.

Блуждающий взгляд Ингвара наткнулся на носовую фигуру драккара. Эти незрячие глаза были так же знакомы ему, как и все остальное. Он вспоминал, как скульптура взирала на них перед каждым заданием, бесстрастно уставившись в пустоту, пока они определяли цели и составляли графики. Морда дракка в те времена всегда казалась ему совершенно бесстрастной. Сейчас, когда он вернулся, ее выражение стало почти благожелательным.

В прошлом в этой комнате раздавался голос Хьортура. Странно было слышать здесь рычащие интонации Гуннлаугура. На какой-то миг он счел их оскорбительными. Только потом, когда Ингвар понаблюдал, как другие прислушиваются к этому голосу, он стал воспринимать его как нечто естественное.

Гуннлаугур говорил с грубой, прямолинейной властностью. Он всегда был уверен в себе, но сегодня все воспринималось иначе. Воин говорит одно, когда на кону находится его собственная жизнь. Теперь ему приходилось думать о целой стае, и его интонации изменились.

«Тебе идет это положение, брат, — подумал Ингвар. — Ты вырос».

— Рас Шакех, — начал Гуннлаугур, щелкая переключателем на устройстве, которое умещалось в ладони. Огненно-красный гололит, вращаясь, поднялся в воздух перед ним. — Мир-святилище субсектора Рас. Принадлежит Экклезиархии и пользуется некоторой поддержкой ордена Льстецов. Однако наши братья заявили, что больше не смогут защищать этот мир. Как мне сообщили, их силы истощены.

Ёрундур фыркнул, покачал головой, но ничего не сказал.

— Говорят, что до того, как миры субсектора Рас были взяты под крыло Имперского культа, — продолжил Гуннлаугур, — существовало соглашение между ними и Фенрисом.

— Кто говорит? — спросил Вальтир.

— Черная Грива, — коротко ответил Гуннлаугур. — И Ульрик, и Гримнар, и все, кто помнит, что, Хель забери, мы творили пять тысяч лет назад.

Тон Гуннлаугура выдавал его отношение к информации, которую ему нужно было сообщить. Ингвар почувствовал, как его воодушевление проходит. Эйфория от возвращения прошла, и казалось, что порученное задание принесет не много славы. Оно смахивало на обычную гарнизонную рутину.

— Это не гарнизонная служба, — сказал Гуннлаугур. — Это начало наступления по нескольким фронтам в ничейное пространство. В операции задействованы три субсектора, и мы будем ее частью.

Ольгейр одобрительно кивнул.

— Хорошо, — раздалось его ворчание.

Бальдр, казалось, задумался.

— Под чьим командованием? — спросил он.

— Верховного главнокомандующего еще не назначили, — ответил Гуннлаугур. — Не обольщайтесь. Впереди еще годы подготовки. Мы — первая волна, и наша задача — обеспечить безопасность миров до начала основных перемещений войск. Какое-то время действовать будем только мы.

Ёрундур фыркнул.

— И это не гарнизонная служба?

— Мы не будем просиживать задницы. — Гуннлаугур стоял на своем. — На рубежах замечена вражеская активность, более скоординированная, чем обычно, и более частая. У нас будет возможность поохотиться.

Выражение лица Бальдра не изменилось. Он по-прежнему выглядел задумчивым.

Ингвар чуял настороженность, которая исходила от остальных и наполняла комнату. Они не были дураками и могли понять, когда их отправляли на бестолковое задание.

— Кто управляет этим миром? — спросил Бальдр.

— Адепта Сороритас, — ответил Гуннлаугур. — Орден Раненого Сердца.

Тишина комнаты была нарушена одновременно тихим рычанием, шумным кашлем и озлобленным смехом.

— Достаточно! — рявкнул Гуннлаугур. — Они слуги Всеотца.

— Они слуги Инквизиции, — сказал Ёрундур.

— Они безумны, — проворчал Ольгейр. — И нас не любят.

Бальдр мягко улыбнулся:

— Когда это тебя волновало, какие чувства к тебе испытывают другие, великан?

Ольгейр ухмыльнулся и похлопал по изношенному корпусу Сигрун.

— Когда мне выдали эту штуку, — ответил он. — С тех пор ни разу.

— Сестры, — ядовито произнес Вальтир. — Они знают, что придем именно мы? Они звали нас?

Гуннлаугур вздохнул:

— Они кому угодно будут рады. У них такое же тяжелое положение, как и у всех. Но да, они знают, что придем мы. Гримнар сообщил канониссе. Смиритесь, братья. Нам придется сражаться вместе с ними.

Ёрундур покачал косматой головой.

— Я могу пережить Сестер Битвы, — сказал он, — но не гарнизонную службу.

— Зубы Хель, — прошипел Гуннлаугур. — Сколько мне нужно повторять? Это боевое задание.

— Кто противник?

— На настоящий момент это не установлено. Возможно, это вторжение культистов. Мы ожидаем более подробных данных.

Ёрундур сплюнул на пол.

— Звучит жутко, — прокомментировал он.

Гуннлаугур с отвращением посмотрел на лужицу слюны среди камней.

— Мы вылетаем меньше, чем через тридцать шесть часов, — сказал он. — Потратьте это время с пользой. Убедитесь, что броня освящена жрецами, и проверьте оружие. Время, которое мы проведем в дороге, используйте для приведения себя в боевую форму. На этом все.

Повисла неловкая тишина. Ингвар вспомнил, что раньше после призывов Хьортура комнату наполнял рев, эхом отражающийся от стен, они поднимали оружие все как один, пуская слюни в предвкушении грядущего кровавого кошмара.

В этот раз было тихо. Ольгейр издал низкое, дребезжащее ворчание, но никто его не подхватил.

Гуннлаугур не пытался воодушевить бойцов. Его обычная воинственность стала более мрачной, и этой черты Ингвар в нем не помнил. Когда Гуннлаугур повернулся к выходу, он встретился взглядом с Ингваром.

— Не то, к чему ты привык, — сказал он. — Такая работа.

Это действительно было не то.

«Я видел, как флоты-ульи заслоняют свет галактических туманностей. Я видел поля, на которых рождаются орки. Я видел, как металлические легионы восстают из тысячелетнего сна. Я видел, как живые корабли вращаются вокруг остатков забытых империй».

Ингвар пожал плечами.

— Нас ждет охота, — ответил он. — К этому я привык.

Перед отправлением все члены стаи пришли к Ингвару. Им было любопытно, они задавали вопросы о том, что он делал во время службы с другими. Они никогда не произносили название «Караул Смерти». Скольких врагов он убил? Какие саги он сложил для включения в анналы Горы? Вальтир спрашивал мало, а Ольгейр — много.

Ёрундур спросил про амулет отряда «Оникс» в форме черепа, который Ингвар носил на шее.

— Напоминание о службе, — ответил тот, неловко сжимая украшение. — Амулет и болтер — вот и все, что я себе оставил.

Казалось, они понимают, что он может рассказать не много. Похоже, они были рады его возвращению. Пока они разговаривали, расспрашивали его и смеялись над скупыми ответами, какая-то доля отчуждения исчезла.

— Ты набрался дурных привычек, — заметил Ольгейр, сверкая глазами. — Нам придется выбить их из тебя.

— Попробуй, — ответил Ингвар.

Гуннлаугур первым покинул комнату вместе с Вальтиром. Перед тем как уйти, он крепко сжал руку Ингвара.

— Мы еще побеседуем как полагается, брат, — сказал он. — Когда время не будет так поджимать.

Ингвар кивнул.

— Нам нужно это сделать, — ответил он.

Затем Ёрундур прекратил задавать вопросы под предлогом необходимости работы над «Вуоко» и ушел, бормоча о том, как глупо выводить машину в бой так скоро. Нельзя сказать, что он улыбнулся, но его мрачное лицо посветлело и темные, как синяки, полосы, залегшие под запавшими глазами, стали чуть бледнее.

— Он уже давно не выглядел таким счастливым, — заметил Ольгейр.

— Все относительно, — сказал Ингвар.

— Он никогда не признается, но он по тебе скучал. Хель, даже я по тебе скучал.

— Я тоже рад тебя видеть, великан.

Потом ушел и Ольгейр, забрав с собой Кровавого Когтя, чтобы нагрузить его еще более суровыми тренировками. Хафлои не сказал Ингвару ни слова, но, оглянувшись через плечо, бросил на него угрюмый, вызывающий взгляд.

Теперь Ингвар остался наедине с Бальдром. Тяжелые шаги остальных стихли во тьме, и комната погрузилась в тишину.

Бальдр улыбнулся. Это была открытая, легкая улыбка.

— Ты нажил себе врага, — отметил он.

Ингвар развел руки в стороны, отказываясь от спора.

— Грозного врага, — согласился он.

— Итак. Скажи, что ты видишь?

Ингвар задумался:

— Что ты имеешь в виду?

— Ярнхамар, — пояснил Бальдр. — Расскажи, как он изменился.

— Тинда больше нет. Так же, как Ульфа и Свафнира. Если честно, я никогда не любил Тинда, но сожалею об остальных.

Бальдр скептично поднял бровь:

— И это все?

Ингвар вздохнул:

— Фьольнир, не надо. Не сейчас.

Бальдр улыбнулся.

— Прости меня, — сказал он. — Ты только что вернулся. Время для вопросов придет позже. Но тебе меня не обмануть: ты видишь то же, что и я.

— И что же это?

Бальдр снова посуровел:

— Ты видишь, как Вальтир мечется в тени Гуннлаугура, не желая в ней оставаться и не имея возможности оттуда выйти. Ты видишь, как Ёрундур уходит все глубже в себя, тоскуя по упущенной славе. Ты замечаешь, как смех Тяжелой Руки становится тише, потому что у него больше нет Ульфа, чтобы подраться.

Ингвар вздохнул. У него не было желания слушать, как стаю трепало в его отсутствие.

— А что насчет тебя, Бальдр? — спросил он. — Я полагаю, тебя ничто не гнетет?

На секунду что-то мелькнуло на лице Бальдра: слабая тень тревоги, затаившаяся в уголках его золотистых глаз.

— Нас всех что-то гнетет, — ответил он. Затем на его лице снова появилась улыбка. — Я знал, что ты возвращаешься. Что-то подсказывало мне. Почему так случилось? Прошли десятки лет, но я знал, что ты вернешься к нам.

— Повезло, ты угадал.

— Везения нет. Есть судьба и воля. Если воля сильнее, то ты можешь сам управлять своей жизнью. Если же сильнее судьба, то ты плывешь по течению, кружась, как доска в потоке воды.

Бальдр замолчал и неожиданно напрягся, как будто сказал больше, чем собирался.

— Я знал, что ты возвращаешься, — повторил он. — Почему?

Ингвар попытался отмахнуться от вопроса, хотя поведение Бальдра беспокоило его. В нем была какая-то напряженность, которую он не понимал.

— Ты говоришь как жрец, — сказал Ингвар. — Прекращай.

Тогда Бальдр протянул руку к амулету, висевшему у него на поясе. Он поднял его, чтобы было лучше видно: побелевший птичий череп на металлической цепочке. В глазницы были продеты металлические держатели, а на кости была грубо вырезана руна сфорья.

— Помнишь эту штуку? — спросил Бальдр, позволяя амулету медленно вращаться.

Ингвар остановил взгляд на амулете, и внезапно болезненные воспоминания закружились в его голове. Он протянул руку, и хрупкий череп звякнул при ударе о латную перчатку.

— Я забыл, — сказал он мягко. — Именем Русса, прости, брат. Я забыл.

Бальдр опустил амулет в ладонь Ингвара так, что металлические звенья обвили друг друга.

— Не извиняйся. Бери его обратно. Ты был прав — на нем есть вюрд. Он защищал меня, и какая-то моя часть теперь живет в нем. И тем не менее он знает, что настоящий его хозяин — ты.

Ингвар взял безделушку и поднес ее к красному свету жаровни. Он вспомнил, как отдал талисман Бальдру в знак дружбы в ночь, когда покинул Фенрис. Тогда он не ожидал увидеть эту вещь снова. Она была частичкой его жизни в стае, которую он оставлял за спиной, осколком его сущности, который не последует за ним в новую жизнь.

Сальскъолдур, страж духа, фрагмент, остаток чего-то, за что можно зацепиться, защищаясь от прихода Моркаи.

— Я не чувствовал себя правильно, — сказал Ингвар, глядя на вращающуюся перед ним кость. — До этого момента. Это последний кусочек меня, та частица, которую я оставил. — Он вновь взглянул на Бальдра. — Я отдал ее добровольно и не имею права забрать.

Бальдр кивнул.

— Я знаю, — сказал он. — Но какие права могут быть, когда речь идет об отношениях между братьями. Вещь зовет тебя. Она твоя.

Ингвар внимательно взглянул на Бальдра.

— Ты спрашивал, что изменилось, — произнес он. — Ты стал более внушительным, более серьезным.

Он взял талисман и повесил его на шею. Тот повис на нагрудной пластине, пристроившись рядом с ониксовым черепом среди изгибов чеканного нагрудника. Два символа нелегко ужились: один из них был тотемом странной и древней магии Фенриса, а второй — символом тайной мощи Инквизиции.

— Но я благодарен тебе за это, — сказал Ингвар, крепко сжимая руку Бальдра. — Мы всегда были братьями по оружию, ты и я. И мы снова ими будем. Из всей стаи тебя мне не хватало больше всего.

Бальдр вернул рукопожатие. Его хватка была твердой, почти жадной.

— Нам приходилось туго без тебя, Гирфалькон, — сказал он. — Мы хотели, чтобы ты вернулся. Ты снова сделаешь нас единым целым.

Ингвар отпустил его руку. Такие разговоры заставляли его ощущать беспокойство. Гуннлаугур произнес те же слова.

— Посмотрим, — это все, что он сказал в ответ.

Глава пятая

Буря, завывая, поднималась от перевала Охотника, неся с собой раздутые от снега облака, которые клубились над кривыми тропами. Горные уступы скрылись в завихрениях снежной мглы, старые дороги были перекрыты разрастающимися сугробами, а ущелья внизу засыпало снегом.

Только на вершине Клыка, высоко над окружающими пиками Асахейма, воздух был чист. Грозовые тучи кружили под посадочными площадками Вальгарда, злобные и величественные, ударяясь и цепляясь за гранитные утесы, словно черный прибой.

Гуннлаугур наблюдал за вихрями из безопасной кабины «Вуоко», который стоял на взлетной площадке.

— Большой, — поделился он наблюдениями, наблюдая, как завитки тумана и дымки кружатся на дисплее ауспика.

Ёрундур, пристегнутый к креслу рядом с ним, переключил последние необходимые для запуска клавиши на панели управления.

— Фенрис всегда устраивает пышные проводы, — сказал он и нахмурился, вводя предстартовые последовательности команд. — Он не любит, когда его дети уходят.

Гуннлаугур хмыкнул и сел обратно в кресло. Ангар Вальгарда № 34-7 протянулся вперед. Он находился на самой вершине горы, а его восточный конец был открыт всем ветрам. Лабиринт из мигающих красных сигнальных огней наполовину скрывала завеса из нанесенного от входа мокрого снега. Слышалось, как отъезжают заправщики, освобождая место для взлета, и как кэрлы кричат, сообщая о том, что взрывозащитные заслонки закрыты и заперты.

— Попытайся не убить нас на выходе, ладно? — донесся по коммуникатору радостный голос Ольгейра. — А теперь давай, без сучка и задоринки, Старый Пес, без сучка и задоринки!

Все остальные члены стаи находились в хвостовом отсеке для экипажа, под кабиной. Гуннлаугур слышал оттуда грубый смех. Это подняло ему настроение. Несмотря на все их жалобы по поводу миссии, стая была рада отправиться в путь и чем-то заняться, и это вселяло надежду.

— Хочешь полетать, хальфвит? — кисло ответил Ёрундур.

Он активировал основные системы двигателей, и хриплый, заполняющий пространство рокот донесся откуда-то снизу.

От похожего на рев взрыва смеха Ольгейра динамики коммуникатора наполнились шумом помех.

— Есть какой-нибудь сигнал от фрегата? — спросил Гуннлаугур, выключая коммуникатор и наблюдая за тем, как последние члены бригады обслуживания торопливо исчезают из поля зрения. Все конструкции штурмового корабля задрожали, когда двигатели вошли в рабочий ритм. Беспорядочная волна дыма вперемешку с каплями масла и сполохами пламени вырвалась из выхлопных отверстий и разошлась по взлетной площадке.

— Ничего, — ответил Ёрундур, снижая подачу энергии на атмосферные тормозные двигатели. С судорожным рывком «Вуоко» оторвался от скалобетонного пола в бушующем облаке дыма и пламени. — Но он будет там. Поверь, никто его не заберет.

Блок световых сигналов, установленный у входа в ангар, дал команду, и целый сонм индикаторов на панели приборов корабля засветился зеленым светом. Загорелась проекция приборов на ветровое стекло кабины, наложив беспорядочную смесь рун и векторов на мрачные плексигласовые стекла. Вой основных двигателей стал сильнее, перед тем как взорваться импульсом энергии и выбросить их далеко за пределы горы.

— Это славный корабль, — произнес Гуннлаугур, пристегиваясь перед стартом. — Тип «Черное крыло».

— Кто тебе это рассказал? — рассмеялся Ёрундур. — Я видел его, это куча дерьма.

До того, как Гуннлаугур смог ответить, Ёрундур подал мощность на главные ускорители. «Вуоко» рванул вперед, сверкнул в короткой шахте ангара и с ревом вылетел на склон горы. Они оставили позади обрыв в облаках испарившегося снега и выхлопов двигателей. Ёрундур вывел машину на простор, заложил крутой вираж, поднял нос корабля и подал больше мощности на главные ускорители.

Гуннлаугур посмотрел вниз через левый иллюминатор кабины. Вершина горы, покрытая множеством грязных сенсорных башен, оспинами ангарных ворот и защитных батарей, стремительно уменьшалась. Пик пронзал слой темных, похожих на кровоподтеки облаков. Это был одинокий бастион из скал и льда среди господствующих над континентом бурлящих штормов.

Казалось, что их твердыня находится в осаде, что ярость планеты окружила ее и душит, стремится схватить за глотку и выдавить жизнь.

Гуннлаугур знал историю этой горы, по крайней мере, в том виде, в котором она излагалась — иногда немного по-разному — в полулегендарных сагах, рассказывавшихся в огненных залах. Он знал, что Клык не раз побывал в осаде: его пытались взять и силы великого врага, и армады Экклезиархии во время гражданских войн в прошлом, и даже сама Инквизиция.

Небесные воины гордились этими битвами, вспоминая про них во время боевых обрядов или слушая рассказы в горячем свете факелов. Гуннлаугур любил эти истории. Он дословно выучил Сагу о Бьорне у скальдов. Он знал наизусть и другие легенды и песни. Некоторые из них были старше самого Клыка и уходили корнями в жестокие времена, когда человечество делало первые неловкие шаги среди звезд.

Он улыбнулся и начал вспоминать куплеты. Даже когда ландшафт внизу исчез, скрытый белой дымкой, его губы продолжали шевелиться, беззвучно повторяя бессмертные слова:

Черным станет солнце, землю поглотят моря,

Звезды с небес сорвутся жарким вихрем огня,

Ярость зажжет пар и пламя, вырвет жизнь из оков,

Весь горизонт станет красным до самых его облаков[1].

От величественного вида горы, открывшегося внизу, у него захватило дух. Это место было вечным, оно было создано богами и охранялось свирепыми ангелами, неприступная цитадель в сгущающейся тьме галактики. Она простояла тысячи лет до его рождения и простоит еще столько же. Другие миры могут погрязнуть в скверне и разрухе, но Клык навсегда останется незапятнанным.

В эти вещи он верил всегда.

«И так было. — Он выдохнул, глядя, как изгиб атмосферы планеты превращается в тонкую блестящую линию. — И будет».

Гуннлаугур знал, что никогда бы не смог повторить поступок Ингвара. Он душой и телом принадлежал к Фенрика: самым смертоносным, самым преданным и самым могущественным из многих слуг Всеотца. Никто не может превзойти Волков Фенриса. Никакая другая жизнь не могла сравниться с той, что вели Небесные Воины: без поблажек и пощады их отправляли в самое раскаленное пекло битвы. Они владели мощнейшим оружием, когда-либо созданным человечеством, и защищали живых там, где все остальные терпели неудачу.

Гуннлаугур уважал своих братьев из других орденов. Он сражался плечом плечу со многими из них и отдавал должное их навыкам и преданности. Он также воевал плечом к плечу с простыми смертными, многие из которых погибли с честью.

Но они не были Фенрика. Они не были сынами Русса.

Я многое знаю, а вижу — больше,

Оковы спадут, Волк будет на воле.

Гуннлаугур улыбнулся. Снова начиналась война. Он покидал Клык, чтобы нести смерть за море звезд. И это было хорошо — независимо от того, чем в итоге обернется их поход. Все было так, как должно.

— Приближаемся к заданной точке, веранги, — отрапортовал Ёрундур, чей голос был едва различим за ревом двигателей. — Визуальный контакт установим в ближайшее время.

Гуннлаугур посмотрел вперед. Молочная серость неба сменилась чернотой, когда последние слои атмосферы остались позади. Знакомые созвездия засияли чисто и ярко, их заслоняли только дюжины серо-стальных орудийных платформ орбитальной защиты планеты. Ближайшая из них была всего в километре от корабля: массивная конструкция висела в пустоте, на орудийных башнях мигали габаритные маяки.

— Я не вижу корабль, — сказал Гуннлаугур, изучающе всматриваясь в пространство впереди. Орудийная платформа проплывала под ними.

— Мне нужно скорректировать курс, — произнес Ёрундур. — Мы еще не набрали полную скорость. Ты ведь знаешь, что эта штука вообще не должна подниматься в воздух?

Гуннлаугур проигнорировал это язвительное замечание. Сколько он знал Ёрундура, столько тот жаловался на состояние корабля, на котором ему приходилось летать. Он бы нашел повод, даже если бы Русс лично доверил ему командовать «Храфнкелем».

— Вот он, — объявил Ёрундур, указывая на руну, мерцающую на обзорном дисплее. — Найди его в реальном пространстве. Посмотрим, насколько ты зоркий.

Гуннлаугур сощурил глаза, сканируя бархатистую тьму. Долгое время он ничего не замечал. Сотни различных судов, от крохотных внутрисистемных посудин до гигантских линейных кораблей, постоянно находились в системе Фенриса, но очень немногие задерживались в тени планеты надолго.

Затем он увидел, как что-то мелькнуло во мраке пустоты, похожее на осколок алебастра. Чем ближе Ёрундур подводил «Громовой ястреб», тем больше деталей можно было различить.

Это был небольшой, по меркам фрегата, корабль старой модели. Двигательный отсек казался слишком большим, а оружейные батареи — слишком маленькими. Корпус был черным, на бортах облупившейся желтой и черной красками были нарисованы старые символы стаи. Мостик был расположен ниже обычного, окруженный почерневшими надстройками. Слабые завитки газа выходили откуда-то из-под корпуса, где виднелось что-то зазубренное и блестящее.

На борту корабля было вытравлено единственное слово: «Ундрайдер».

Гуннлаугур поджал губы.

— Это наш?

Ёрундур кивнул, переводя «Вуоко» на скоростной режим сближения. Как только он сделал это, двери ангара на принимающем судне медленно распахнулись, окрасив темноту теплым желтым светом.

— Мне сказали, что он быстрый, — сказал Ёрундур.

Гуннлаугур чувствовал себя опустошенным.

— Хоть что-то, — ответил он.

Ёрундур победно ухмыльнулся.

«Куча дерьма».

— Добро пожаловать на борт, повелитель, — поприветствовал их капитан «Ундрайдера».

Гуннлаугур что-то буркнул в ответ, едва удостоив его взглядом.

Капитан, опытный кэрл-ривенмастер по имени Торек Бьяргборн, привыкший к холодному отношению со стороны Небесных Воинов, не стал дожидаться ответа.

— Мы готовы отправиться по вашему приказу.

Взгляд Гуннлаугура блуждал по командной рубке. Вся стая стояла рядом с ним. Ни один из них не казался впечатленным.

По стандартам межзвездных кораблей помещение было маленьким и тесным. Трон капитана окружали концентрические круги когитаторных станций. За всей этой системой находился помост, на котором сейчас стояла стая. Пол был сделан из полированного черного мрамора, а трещины в нем заделаны тусклым серым раствором.

Наверху за троном располагались окантованные бронзой хрустальные обзорные экраны, потускневшие от налета. Как и на любом другом подобном корабле, тихое жужжание и щелчки техники и бормотание людей создавали постоянный фоновый шум, в дополнение к рокоту субварповых двигателей. Запахи священных масел, человеческого пота и смазки двигателя поднимались от панели управления. Сервиторы, многие из которых были навечно соединены со своими рабочими местами, отстукивали ритм, выполняя простейшие действия. Их было больше, чем обычно, а живого экипажа — меньше.

— Каков статус личного состава, капитан? — спросил Ёрундур.

Бьяргборн ответил, не задумываясь:

— На двенадцать процентов меньше, чем нужно, повелитель. Но у нас есть дополнительный запас сервиторов. Флот сейчас очень востребован, как мне сказали.

Выражение лица Ёрундура говорило само за себя.

Гуннлаугур повернулся к Вальтиру. Тот едва пожал плечами.

— Корабль должен только довезти нас до места, — произнес веранги.

— А он точно сможет? — парировал Вальтир.

Бьяргборну хватило гордости, чтобы выглядеть оскорбленным.

— Он сможет, владыки, — сказал капитан. — И вернуть тоже. Корабль хотя и выглядит немного неказисто, но годится для космических путешествий, и он быстрый.

— Да, это я слышал, — сказал Гуннлаугур. — Хорошо, капитан. Приказ: отправляемся к точке прыжка. Мы должны пересечь завесу так быстро, как сможем.

Бьяргборн ударил себя в грудь, поклонился и снова занял свое место на троне. Механический шум вокруг него стал громче.

Ёрундур повел носом.

— Этот корабль воняет.

— Все корабли воняют, — заметил Бальдр.

— Не так, как этот.

— Бывало и хуже.

Гуннлаугур проигнорировал эту беседу. Он медленно отошел от командного трона и встал под обзорным куполом, глядя на звезды. В окне с бронзовой отделкой виднелось созвездие Дровосека.

Через несколько часов этот вид исчезнет, закрытый тяжелыми свинцовыми ставнями для защиты от безумия эмпиреев. Когда они прибудут на Рас Шакех, там будут светить незнакомые созвездия, именуемые на чужом языке.

Корабль был недостаточно мощным, и это раздражало его, задевало за живое, разъедало, как кислота ест металл.

«У нас не может быть подобного недостатка в людях. Это оскорбительно».

Он размял пальцы, пытаясь таким образом избавиться от раздражения. Пройдет еще некоторое время, прежде чем он сможет подавить его, окунувшись в битву.

«Хьортур бы начал браниться из-за этого. Он бы переполошил воем весь Клык, но получил бы то, чего хотел».

Он сжал кулаки, крепко сдавив внутреннее покрытие латных перчаток.

Он умел принимать дурные решения. В свое время можно будет и повыть, но не сейчас.

Гуннлаугур почувствовал, как палуба под ногами начала вибрировать, — двигатели фрегата набирали мощность. Это немного подняло ему настроение, и он слегка расслабил кулаки.

Наконец-то.

Как бы то ни было, их работа началась.

Ингвар не спал.

Варп-путешествия всегда одинаково влияли на него. Он чувствовал себя отвратительно, беспокойно, не мог медитировать и размышлять, ничем не занимался, кроме как рыскал туда-сюда по своей каюте, оскалив клыки.

Давным-давно, когда он еще был Кровавым Когтем, он спросил у Харальда, Волчьего Жреца, почему переход через эмпиреи так плохо на него действует, свидетельствует ли это о каком-то таланте или изъяне. Старый воин с крючковатым носом долго смотрел ему в глаза, а потом грубо хлопнул по плечу.

— Кто знает, — сказал тогда он. — Варп — это Хель. Ты должен ненавидеть его. Беспокоиться стоит, если он начинает тебе нравиться.

С тех пор он терпел перелеты в изоляции, оставаясь взаперти и не поддерживая контакт ни с кем из братьев, пока не утихали судороги и головокружение.

Джоселин презрительно относился к этому. С Темным Ангелом у него было больше всего проблем в «Ониксе». Все остальные уживались вместе довольно неплохо, но бледнокожий сын Калибана был сложным, гордым, нервозным, закрытым.

— Почему тебе плохо из-за варпа, Космический Волк? — спросил у него как-то Джоселин во время варп-прыжка. В его глубоких глазах читались одновременно любопытство и насмешка.

Сбитый с толку своей болезнью, Ингвар непроизвольно огрызнулся на него. Это едва не сошло за оскорбление. Его братьям по отряду не нужны были дополнительные причины, чтобы считать его животным.

— Почему тебе из-за него не плохо, Темный Ангел? — ответил он. — Если, конечно, такие, как ты, не чувствуют себя здесь как дома. Про вас всякое говорят.

Джоселин тогда отшутился, избежав ссоры. Позже Ингвар жалел об этом обмене колкостями. После этого случая они ни разу не сцепились всерьез, и в то же время у них не получилось преодолеть этот туман изначальной предвзятости.

Они выглядели типичными представителями своих орденов в глазах друг друга: рычащий Волк и надменный Ангел. Может быть, они должны были справиться лучше. Было бы неплохо превзойти ожидания.

Ингвар размышлял над этим, в одиночестве упражняясь с клинком в тренировочных клетках «Ундрайдера». Его живот скручивали спазмы. Он поднимал и опускал меч, вращал его под тусклым светом корабельных светильников, находя некоторое утешение в знакомых ритуальных движениях.

Ему стало интересно, где сейчас Джоселин. Возможно, он все еще служит в Карауле Смерти или вернулся на Скалу, заново открывая для себя путь своего родного ордена, так же, как и сам Ингвар. А может быть, он уже мертв.

Ингвар никогда не сможет это выяснить. У него не было особого доступа к информации и никакого способа связаться с Инквизицией. Они полностью обрубили все каналы связи, и он знал о грядущих операциях Караула не больше, чем когда они пришли за ним на Фенрис.

Тем не менее Ингвар обнаружил, что ему тяжело жить без язвительных замечаний Джоселина. Ангел, должно быть, сражается где-то так же, как и все остальные. Все члены отряда «Оникс», скорее всего, воюют, разбросанные по шести разным зонам галактики, каждый поодиночке, стараясь снова понять старый жизненный уклад, пытаясь забыть, что они повидали вместе.

— Все еще не любишь перелеты?

Ингвар не стал оборачиваться. Он не слышал, как Вальтир вошел в комнату для тренировок. Это было небрежностью с его стороны.

Он закончил прием. Клинок блеснул в полутьме.

— Ничего не меняется, — ответил он, скосив глаза на Вальтира, оказавшегося наконец в поле зрения.

Мечник был в доспехах, но без шлема, как и сам Ингвар. Хьольдбитр висел в ножнах у него на боку.

— Я тоже не смог уснуть, — произнес Вальтир. — Корабль скрипит и стонет, как ялик в бурю.

Ингвар ничего не ответил. Он начал выполнять другой прием, которому его научил Леонид. Это была мудреная и сложная техника, предназначенная скорее для тренировки разума при работе с мечом, чем реального сражения. У Кровавых Ангелов был интересный подход к ближнему бою. Как и во всем другом, они ценили эстетику приема так же, как и его эффективность.

Вальтир наблюдал за его движениями через проволочное заграждение клетки.

— Ты выучил новые трюки, — прокомментировал он. — Этому не учили на Фенрисе.

Ингвар позволил Даусвьеру опуститься.

— Слишком хитроумно для таких, как мы.

Вальтир улыбнулся.

— Не вздумай сказать это при Гуннлаугуре, — сказал он и протянул руку к двери клетки. — Можно?

Ингвар кивнул, хотя у него не было желания соглашаться.

«Почему ты здесь? Чтобы доказать, что все еще можешь побить меня? Или беспокоишься, что я тебя превзошел?»

Вальтир закрыл за собой металлическую дверь и вытащил Хьольдбитр из ножен. Клинок был прямым, обоюдоострым, покрытым рунами, усиленным заклинаниями и более длинным, чем у Ингвара. Его лезвие оказалось заточено до такой степени, что смогло бы разрубить обшивку «Носорога».

Хорошее оружие, но не Даусвьер.

— Мне было скучно без тебя, — сказал Вальтир, делая ленивые взмахи клинком и занимая боевую позицию. — Бальдр может постоять за себя, но остальные предпочитают молоты и болтеры. Мне не хватало наших спаррингов.

Ингвар поднял меч и стал в защитную позицию. Он не тосковал по этим спаррингам. Он всегда уважал навыки мечника, но никогда не любил сходиться с ним в поединке. Одержимость Вальтира своим оружием беспокоила Ингвара. Клинок нужен для битвы, а не для поклонения.

— Ничего требующего усилий, — произнес Ингвар, внимательно наблюдая за острием Хьольдбитра. — Просто размять руки.

Вальтир кивнул и начал обходить его сбоку. Тени упали на его худое лицо, и черные зрачки в золотистых глазах, казалось, исчезли.

— Твоя стойка поменялась, — заметил он.

— Правда?

Вальтир начал двигаться, как всегда, быстро. У него, казалось, была способность приходить в движение из состояния полной неподвижности без каких-либо промежуточных действий. Этот опасный талант оказывался еще более смертоносным из-за природного спокойствия мечника. Ингвару доводилось видеть, как Вальтир потрошил своих противников до того, как они понимали, что он начинает движение.

Хьольдбитр устремился вниз, и Даусвьер блеснул во встречном движении. Две полосы металла столкнулись, выбив сноп искр.

Вальтир не стал продолжать атаку. Он моментально отступил, словно в танце, и вернулся в позицию готовности.

— Кто дрался лучше всех? — спросил он. — Можешь назвать их имена? Ордены?

Ингвар сфокусировал взгляд на руках Вальтира. Следить за клинком было бы ошибкой — руки всегда начинают.

— Я понял, что в таких суждениях нет смысла. — Он осторожно уклонился от ответа. — У всех есть свои таланты.

Вальтир выглядел разочарованным.

— Дипломатично, — заметил он, прежде чем обрушить шквал ударов.

Ингвар отбил все, и клинки закружились друг вокруг друга.

В этом действии была какая-то чистая безупречность. Они были одни. Никто не мог оценить их навыки, их четкие усилия. Раньше Ингвар счел бы подобное напрасной тратой сил. Хвастливая фенрисийская душа предпочитала открытую демонстрацию воинской доблести. После долгих лет сражений в тенях и жизни взаперти, в тихом мире принудительной секретности, это желание угасло.

Его заинтересовало, чувствовал ли Вальтир то же самое. Мечник всегда ценил безупречность, она была основой его сущности. Или, вероятно, имелось что-то еще. Может, Вальтиру требовалось подтверждение, мягкое, повторяющееся напоминание о его уникальности.

Вальтир ударил Хьольдбитром сверху вниз, держа его обеими руками. Ингвар отклонился в сторону, и сосредоточенная в ударе сила ушла в никуда. После этого он сократил дистанцию, нанося мощный удар Даусвьером.

Это не доставило каких-то неудобств Вальтиру. Было похоже, что его вообще ничто не могло выбить из колеи.

— Мне не кажется, что ты стал быстрее, — отметил Вальтир. Его голос был спокойным, как всегда во время боя.

— Скорость — это еще не все, — ответил Ингвар.

Это были слова Каллимаха.

— Но ведь скорость — это действительно все, Гирфалькон. Если ты будешь двигаться достаточно быстро, то сами боги истекут кровью.

Вальтир подкрепил свою точку зрения демонстрацией. Он снова атаковал Ингвара, нанеся серию ошеломительных круговых ударов.

В этот раз Ингвару пришлось приложить все силы. Он позволил ударам со звоном разбиться о свою защиту, не предпринимая никаких попыток выйти из глухой обороны, он отступал, перемещаясь по клетке, шаг за шагом выходя из бури.

— Кровь Русса, — прошипел он, — неужели нужно…

Вальтир заставил его замолчать с помощью яростного горизонтального взмаха, который почти выбил Даусвьер из рук Ингвара. Затем он снова рванул в атаку, перемежая классические выпады хаотичной, вольной работой клинка, которую так любил.

— Просто держись, — сказал он. — Если сможешь.

Ингвар врезался в стену клетки, пошел, прижимаясь, вдоль нее, отбивая летящий на него град ударов.

«Так вот что это такое, — подумал он, — ты здесь, чтобы напомнить мне об иерархии в стае».

Ингвар оттолкнулся от стены и переместился обратно в центр. Чтобы сдержать атаки Хьольдбитра, потребовались все его физические навыки. Столкнуться лицом к лицу с Вальтиром в очередной раз оказалось пугающим опытом.

— Ну, покажи мне что-нибудь новенькое, — сказал Вальтир. — Понервируй меня.

И тогда это произошло. Эта возможность исчезла менее чем за один удар сердца, быстрее, чем он успел подумать, но от чистоты момента захватило дух.

Ингвар увидел брешь в защите, которая открылась, когда Вальтир вошел в раж. Леонид бы назвал это полуразрывом, или сотано: внезапный укол снизу вверх, под углом в три четверти, минующий защиту и входящий под нагрудник.

Для выполнения этого приема нужно было мучительно изогнуться — просвет был очень узок и мал, и никакие руки, кроме самых искусных, не смогли бы выполнить необходимое движение. Но он в тот момент осознал, что сможет вонзить клинок, пустить кровь и отбросить противника, завершив бой.

До этого момента Ингвар никогда не мог побить Вальтира, по крайней мере, всерьез, когда тот концентрировался на действиях врага.

Но он отступил, решил не наносить удар, однако это не было его упущением или ошибкой. Он все сделал правильно, просто принял другое решение.

Вальтир ураганом обрушился на него, клинок его меча превратился в серебристую движущуюся дымку. Два, три удара, они сыпались один за другим, Ингвар снова врезался спиной в стену клетки, и у него не осталось пространства для маневра.

Ингвар опустил взгляд. Хьольдбитр был прижат к его горлу, касался кожи.

Вальтир улыбнулся.

— В этот раз ты был близок, — сказал он. — Ты все еще помнишь, как надо двигаться.

Он опустил клинок, оставив тонкую кровавую полосу на обнаженной коже Ингвара. Тот потрогал ее рукой и вздрогнул.

Вальтир расслабленно отошел от него, для забавы рассекая мечом воздух. Ингвар наблюдал за ним.

— Ты кое-что пропустил, Эверссон, — сказал Вальтир. — Я допустил ошибку в самом конце.

Ингвар убрал Даусвьер в ножны.

— Я ее не заметил, — ответил он. — Ты был слишком быстр. Опять.

Вальтир рассмеялся.

— Мы должны устраивать спарринги чаще. Возможно, ты научишь меня каким-то из этих трюков Кровавых Ангелов.

Ингвар кивнул:

— Конечно. Когда это заживет.

Вальтир, благодарный победитель, поклонился.

— Может быть, теперь я смогу уснуть, — сказал он, открывая дверь клетки и выходя наружу. — Тебе бы тоже не помешало.

— Я попытаюсь.

Ингвар наблюдал за тем, как Вальтир уходит. Свердхьера шел легкой, гордой, пружинящей походкой.

Снова оставшись в одиночестве, Ингвар вынул меч из ножен и несколько мгновений смотрел на клинок. А потом встал в стойку и выполнил сотано. Идеально.

«Я мог это сделать. Я мог остановить его».

Ему снова вспомнился Каллимах — мягкий, учтивый, сдержанный.

— Почему ты не ударил? — спросил его Ингвар, когда Джоселин в очередной раз бросил вызов, оспаривая авторитет командира отряда.

Каллимах внимательно и терпеливо посмотрел на него, как будто прикидывая, сможет ли Волк Фенриса в действительности понять такие вещи.

— Меня так учили, — ответил он. — Не стоит выигрывать все битвы, какие только можно, но только те, которые необходимо выиграть. Я не хотел опозорить его.

— Он решит, что ты слаб.

— Ну и что? Это же не так.

Ингвар поднял взгляд на дверь, через которую вышел Вальтир.

Он принял верное решение. Вальтиру не нужен был еще один повод для обиды в связи с его возвращением. Неизбежное напряжение между ними теперь будет немного слабее из-за его победы.

Несмотря на все это, в нем горело раздражение. В нем было слишком много фенрисийского, чтобы не раздражаться из-за поражения, неважно, настоящего или воображаемого. До своего пребывания в «Ониксе» он бы никогда не проиграл бой добровольно.

До «Оникса» у него не хватило бы умения избежать конфликта.

«Эти противоречия усилятся со временем, — подумал он. — Я сам стану противоречием».

Он знал, что не сможет уснуть. Его ждала долгая бессонница, которая стала только сильнее от осознания того, что пришлось уступить в угоду чужой гордости.

Он снова начал двигаться, заставляя ноющие мышцы выполнять тренировочные удары, двигаясь быстрее и злее, чем раньше.

«Я мог это сделать».

Клинок плясал в темноте, вычерчивая более плотные дуги, чем когда-либо, движимый угрюмым гневом своего хозяина. Ингвар представлял перед собой лицо Вальтира, но не светящееся триумфом, а удивленное, с широко раскрытыми глазами.

«Я мог это сделать».

Бальдр проснулся внезапно. Его глаза распахнулись и уставились в абсолютную темноту.

Он лежал на спине, тяжело дыша. Он чувствовал, как быстро охлаждается пот на коже. Оба его сердца тяжело бились, выстукивая неровный ритм, который он мог и слышать, и осязать.

— Свет, — прошептал он.

Одинокая сфера, моргнув, зажглась и залила тесную комнату тусклым светом. Стали различимы стены из прессованного металла с рядами заклепок, решетчатый пол, низкий потолок и кровать, вырезаная из цельного куска камня.

Бальдр не пошевелился. Он смотрел и дышал, ожидая, пока восстановится тело.

Он все еще слышал отзвуки. Голоса были едва различимы, на самом пороге слышимости, но не исчезали окончательно. Он не мог понять, что они говорят, даже во сне. Теперь же они звучали в его пробуждающемся разуме бесконечным повторяющимся лепетом и полу-осмысленными слогами и звуками.

Он хотел прикоснуться к висевшему на груди оберегу и только потом вспомнил, что вернул вещицу Ингвару. Его пальцы сжали пустоту.

«Возможно, это было опрометчиво».

Рокот двигателей, от которого дребезжали и вибрировали стены каюты, звучал далеко внизу. Этот звук начинал сводить с ума спустя некоторое время, если не получалось от него абстрагироваться. Бальдр не смог.

«Это определенно проблема. Я не могу отстраниться от них. Я не могу их игнорировать».

Бальдр знал, что ему следовало найти Зовущего Бурю, пока они оставались на Фенрисе. Причина для того, чтобы сделать это, стала слишком навязчивой и возникала слишком часто. Тот момент, когда он должен был обратиться за советом, прошел уже очень давно.

Он даже не был уверен, почему так противился этому. Мешал не страх, во всяком случае, не в обычном понимании этого слова. Возможно, осторожность или нежелание беспокоить великих по поводу полузабытых кошмаров и неопределенных подозрений.

В варпе ему становилось хуже. У многих бывали странные сны во время варп-путешествий. Бальдр знал, что Ингвару тоже плохо в это время, и обдумывал возможность рассказать все ему. Много лет назад он так бы и сделал, не сомневаясь, но сейчас, когда между ними лежала пропасть времени и пространства, все было не так просто.

Он открыл рот и медленно втянул в себя холодный воздух каюты. Его второе сердце остановилось, а основное снова стало биться в нормальном ритме.

Он слышал, как на палубах вокруг него, над и под ним кипит жизнь. Кэрлы устало тащились по коридорам, фильтрационные модули пыхтели, прокачивая рециркулируемый воздух по кораблю, вторичные стабилизирующие системы мягко щелкали, иногда испуская потоки трескучего шума, когда машинное ядро «Ундрайдера» отправляло им команды подкорректировать тот или иной параметр.

Было ощущение, что находишься в брюхе какого-то огромного живого существа.

Бальдр приподнялся на локтях. Этой ночью он больше не сможет уснуть. Его мокрые волосы тонкими прядями упали на лицо. Он поднял руку к глазам и увидел, как пот блестит на коже. Бальдр смотрел на дорожку влаги, сбегающую по неровностям ладони, оставляющую мокрый след, какой остается от дождевой капли, стекающей по стеклу.

Когда они выйдут из эмпиреев, ему станет легче. Возможно, невзгоды гарнизонной службы, разбавленные несложными боевыми миссиями, окажут благоприятное воздействие. Может, это и будет скучно, но зато поможет восстановиться.

Бальдр уронил руку обратно на койку. Пот, выступивший на коже, быстро испарялся, даря прохладу. Он не стал брать полотенце и вытираться — его тело вполне могло справиться само. В любом случае холод ему не повредит, а мысли станут яснее.

Он снова лег и опустил голову: глаза открыты, бездумно смотрят в потолок.

Будет скучно, но зато поможет восстановиться.

«Я не должен надеяться на это».

Когда они выйдут из эмпиреев, ему станет легче.

Глава шестая

Мы почти прибыли, повелитель.

В голосе Бьяргборна слышались нотки облегчения. Гуннлаугур подумал, что ему выпала нелегкая судьба: руководить тесным, плохо оснащенным фрегатом с бродящей по нему стаей разочарованных Небесных Воинов. Учитывая все обстоятельства, он неплохо справился.

— Очень хорошо, капитан, — сказал Гуннлаугур, нанося на бороду лак перед тем, как надеть шлем. — Выводите нас как можно ближе.

Гуннлаугуру нравились смертные. Он любил их простоту и высоко ценил их отвагу. Кэрлы были крепким племенем даже без генетических манипуляций, они могли стоять на своем, исполняли приказы и знали, с какого конца браться за топор, если этого требовали обстоятельства. Бьяргборн был хорошим представителем этого рода.

Капитан развернулся на троне, чтобы контролировать процесс выхода в реальное пространство. Свинцовые панели, закрывающие обзорный купол перед ним, скрипнули и щелкнули, готовые раскрыться, когда будут убраны задвижки.

Все семь членов отряда Ярнхамар стояли на помосте за капитанским троном так же, как и в начале варп-перехода. Все были облачены в доспехи. Гуннлаугур чувствовал их желание снова ощутить твердую землю под ногами. Почему-то сильнее всего оно исходило от Бальдра. Он утратил свое обычное беззаботное выражение лица и казался измотанным варп-переходом.

— Мы прорываем пелену, — сообщил Бьяргборн. — Навигатор рапортует, что Ваше желание выйти как можно ближе будет исполнено.

Корпус «Ундрайдера» заскрипел, как будто ему приходилось бороться со встречным ветром. Низкий рокот варп-двигателей постепенно стихал, чтобы незамедлительно смениться на рев двигателей, предназначенных для реального пространства.

— Ну что ж, посмотрим на это место, — вздохнул Гуннлаугур. Его взгляд был направлен на обзорный купол, он ждал, когда уберут заслонки.

Откуда-то из глубин фрегата раздался треск, эхом прокатившийся по кораблю. Палуба задрожала. Звук, похожий на протяжный вопль, разнесся по мостику, за ним последовало резкое шипение. Космические двигатели с ревом запустились, защитные заслонки с лязгом открылись. В течение нескольких мгновений на обзорных экранах были видны только размытые завитки ложных цветов. Затем они разошлись, и стал виден темный бархат космоса, украшенный яркой россыпью звезд. В центре экрана, прямо по курсу, виднелась ржаво-красная планета, покрытая похожими на шрамы чугунно-черными пятнами.

Когитаторы вокруг командного трона резко ожили, обрабатывая потоки данных, хлынувшие из корабельного сенсория. Сервиторы начали что-то бормотать своими опухшими языками, зажглись целые блоки отделанных бронзой индикаторов на панелях управления. «Ундрайдер» снова был в царстве физики и материи.

— Выходите на скорость сближения, — спокойно приказал Гуннлаугур, подходя ближе и становясь сбоку от Бьяргборна, чтобы лучше видеть, что творится впереди. — Есть что-нибудь на ауспике?

Бьяргборн работал четко, его руки мелькали над переключателями и клавишами, встроенными в подлокотники трона.

— Пока ничего, повелитель. Эфир просканирован на девяносто два про… О. Мы что-то получаем. Мы что-нибудь получаем? Да, у нас есть корабельные сигнатуры.

Гуннлаугур почувствовал, как волоски на шее встают дыбом.

— Покажи, — велел он.

За спиной он услышал низкий рык Ольгейра. Сладкий запах жажды убийства неожиданно коснулся его органов чувств.

— Принимаем незашифрованное сообщение, — сообщил Бьяргборн, щелкая переключателем, чтобы транслировать передачу по громкой связи на мостике. — Координаты источника пока не определены.

Динамики с обеих сторон командного трона включились, раздался белый шум.

Ингвар встал рядом с Гуннлаугуром. Его серые глаза неотрывно смотрели на кроваво-красную сферу, висевшую в пустоте перед ними, на лице читалось напряжение.

— Не транслируй этот сигнал, — сказал он.

Руки Бьяргборна уже начали двигаться, чтобы выполнить этот приказ, но было слишком поздно. На несколько секунд шипение помех уступило место различимым словам, произносимым влажным, искаженным обилием слизи голосом.

— …сккркссскрт… сфцссскх… скиррс… талемон мон мон моррдар эк’скаддерййул… нергал алех фрарррйар… ах х’йар нергал…

Трансляция оборвалась.

— Сколько кораблей? — требовательно спросил Гуннлаугур.

— Один, повелитель, — ответил Бьяргборн. Его лицо было белым как мел. Он не понимал слов, но знал, кто их произнес. — Я думаю.

Гуннлаугур развернулся лицом к стае. Он уже чувствовал, как закипает его кровь.

— Всю энергию на орудия. — Он снял шлем с пояса и надел его. — Полный вперед.

Ярнхамар тоже пришел в движение. Ёрундур занял позицию у трона, его глаза блестели от неожиданного возбуждения. Все остальные надели шлемы, закрепив их с резким шипением клапанов.

Гуннлаугур бросил взгляд на обзорный купол, исследуя звездную россыпь. Его животный дух уже проснулся и разогревал мышцы, обострял чувства, ускорял мысли.

— Найди его! — прорычал он. — А потом убей!

Космические битвы были странными и изменчивыми. Большая их часть проходила на невообразимо больших расстояниях с помощью статистических данных и локационного оборудования, так что капитаны кораблей даже не видели противника. Некоторые сражения длились по несколько месяцев, когда корабли совершали периодические прыжки в варп и обратно в затянувшихся попытках получить преимущество от позиции. Другие были просты и жестоки: протараненный корпус разлетался на части в ужасающей вспышке взорвавшихся двигателей, а перегруженный генератор щитов запускал каскад разрушительных цепных реакций. Количество переменных, которые надо учитывать, было огромным, а варианты развития событий — неисчислимы.

Именно поэтому Ёрундур наслаждался боем. Ни один когитатор с симуляцией поведения не обладал достаточным воображением, чутьем для ведения войны в пустоте. Эту функцию выполняли капитаны из плоти и крови, мужчины и женщины, которые знали допустимые пределы своих кораблей так же, как знали предел возможностей своих собственных тел и душ, которые могли выжать из себя всю власть и агрессивность, когда вселенная вокруг них взрывалась огнем и кровью.

В данной ситуации, конечно, все было иначе. Ёрундур знал о тонкостях управления «Ундрайдером» не больше, чем недавно зачисленный в команду лейтенант. Правильным было бы оставить корабль в руках Бьяргборна и довериться опыту смертного в том, что касалось возможностей его корабля.

Но в этом не было никакого веселья. И, несмотря на то что многие думали про Ёрундура, его умение получать удовольствие от работы еще не совсем исчезло в глубине веков.

— Вот он, — сказал Ёрундур. — Выведите пространство вокруг нас на гололит. Что со щитами? Скорость на максимум — нам нужно идти на сближение.

Бьяргборн подчинился без промедления. Трехмерная голографическая матрица зажглась над головами и засияла золотыми и красными линиями. Основную часть изображения занимала сфера Рас Шакех. На голограмме отображалась позиция «Ундрайдера», быстро сближающегося с планетой. Другой сигнал исходил с дальней стороны сферы и двигался в их сторону на перехват.

Ёрундур не знал, что там делал этот корабль. Он слышал, как Гуннлаугур пытается установить связь с поверхностью и терпит неудачу. Он понимал, что корабль находился в том месте, им командовало что-то нечестивое, и оно должно умереть. Обстоятельства его появления здесь могли подождать до того момента, когда остов вражеского судна будет полыхать в верхних слоях атмосферы.

— С чем мы столкнулись? — спросил он, наблюдая за тем, как сигнал входит в зону действия сканеров. — Дайте мне что-нибудь, с чем можно работать.

— На экране, — ответил Бьяргборн, выводя данные, собранные сканерами дальнего действия, на пикт-экран, установленный рядом с командным троном. Трехмерная схема появилась на гололите, вращаясь вокруг своей оси.

— Архивраг, — сразу отметил Гуннлаугур.

— Эсминец, — подтвердил Бьяргборн, просматривая столбцы свежих данных, бегущие по краям гололитического изображения. — Он заряжает орудия.

Ёрундур изучал мерцающее изображение, которое вращалось перед глазами. Мостик вокруг него погрузился в пучину шумных приказов, оружейные системы пробуждались к жизни, поднимались пустотные щиты. Светильники на потолке погасли и сменились тусклым красным светом систем боевого освещения.

— Мы сможем его уничтожить? — спросил Гуннлаугур. — Решай сейчас.

Ёрундур зарычал. Ему нужно было больше времени. Очертания эсминца казались… странными, орудия — деформированными. Это, скорее всего, был корабль типа «Идолопоклонник», но если так, то что-то ненормальное случилось с его корпусом. «Ундрайдер», возможно, был быстрее, но интуиция подсказывала ему, что их корабль был слабее вражеского и обладал меньшей ударной мощью.

— Мне стыдно, что ты вообще спросил об этом! — прорычал он, зафиксировав взгляд на гололите и измеряя расстояния. — Поддерживайте скорость и курс. Приготовьтесь снизиться до нижней точки по моей команде, десять тысяч километров.

Бьяргборн в спешке подчинился. Предупредительные огни замигали на пикт-решетке, сигнализируя о копьях энергии, пронзивших пустоту.

— Выстрел из лэнс-излучателей! — закричал кэрл, сидевший за станцией сенсориума.

— Слишком далеко, — выдохнул Ёрундур. — Они слишком…

Космос перед ними взорвался в резкой вспышке жгучего света. «Ундрайдер» резко накренился вверх и влево, отчего непристегнутые члены команды кубарем полетели по мраморному полу. Завыли сирены, а боевое освещение дважды мигнуло, прежде чем зажечься вновь.

— Маневр уклонения! — приказал Бьяргборн.

— Не смей этого делать! — с угрозой произнес Ёрундур. — Подходи ближе.

Гуннлаугур, удержавшийся на ногах, пристально взглянул на него.

— Ближе?

— Мы не сможем достать его на таком расстоянии, — бросил Ёрундур. — Все, что у нас есть, — это скорость.

— Удар пришелся на передние пустотные щиты, — отрапортовал сервитор. Голос был сухим и лишенным эмоций. — Повреждена обшивка. Ремонтные бригады отправлены.

Ингвар подошел к трону и всмотрелся в гололитическое изображение вражеского корабля. Ёрундур проигнорировал его.

— А теперь резко вниз, — приказал он. — Пройдите вдоль планеты, нам нужно еще немного скорости.

«Ундрайдер» метнулся вниз, к планете, и гигантская сфера начала заполнять собой обзорные экраны. Пока корабль совершал этот маневр, еще один луч энергии пролетел мимо, промахнувшись мимо зубчатого хребта менее чем на километр. Рев двигателей сменился завывающим визгом, а палуба под ногами затряслась.

— Это опасно, — предупредил Бьяргборн, когда еще больше тревожных огоньков вспыхнуло на дюжине панелей управления.

Конструкции мостика начали трещать. С нижних палуб долетел звук, как если бы что-то разлетелось на куски, затем последовала серия затихающих резких тресков.

Ёрундур игнорировал все это. Показатели индикаторов расстояния перед ним стремительно падали, отслеживая уменьшающееся расстояние между двумя судами. Они все еще были слишком далеко, а противник уже мог стрелять по ним.

— Открывай огонь, капитан, — приказал он.

— У нас не…

— Открывай огонь, или я выбью тебе зубы.

Носовой лэнс-излучатель «Ундрайдера» выстрелил снопом ослепительно-белого света, батареи лазпушек раскрылись по всей длине корабля, на миг вспыхнув во тьме, прежде чем исчезнуть под градом рассеянных лучей.

Огневой вал не нанес врагу никаких повреждений, но противник немного сменил траекторию движения, и из-за этого следующего залпа был отложен. К тому моменту «Ундрайдер», проходя по самому краю атмосферы Рас Шакех, разгонялся все сильнее. Под ним проплывали размытые очертания континентов, покрытые грязными пятнами черного и красного цветов.

«Еще несколько секунд…»

Вражеский корабль выпустил залп. Эсминец начал стрелять из корабельных лазерных батарей, и попадания пришлись прямо в открытый правый борт «Ундрайдера», отчего щиты истончились, прогнулись и затрещали.

— Теряем щиты! — раздался крик кэрла от блока когитаторов за несколько секунд до того, как мощный удар сотряс помещение мостика. «Ундрайдер» резко качнулся вниз и влево, сходя с курса, и в тот же момент толстый пучок кабелей взорвался над головами экипажа, осыпая пол подпрыгивающими и разлетающимися в разные стороны искрами.

— А теперь хватит убегать, — сказал Ёрундур, непокорный и не обращающий внимания на крен корабля. — Пришло время вернуть должок.

В этот момент он заметил вражеский корабль на обзорных экранах — черный, похожий на луковицу эсминец, приближающийся для следующего захода. Его носовой лэнс-излучатель уже пылал белым светом, готовый к выстрелу. Предательский блеск пока нетронутых пустотных щитов очерчивал контур корабля.

Новый залп вылетел из орудийных батарей «Ундрайдера». Экипаж умел целиться: когда вспышка угасла, Ёрундур разглядел полосу попаданий, прошедшую по днищу вражеского корабля. Что-то взорвалось под острым как кинжал носом, подбросив лэнс-излучатель вверх. По щитам разбежались волны статики.

— Еще ближе, — прошипел Ёрундур, сжимая кулаки. — Продольный огонь.

«Ундрайдер» выстрелил снизу вверх, немного отклонившись от курса и оставляя за собой след из обломков. Набранной скорости еще хватало, чтобы увернуться от большей части лазерных залпов, которые летели в него. Двигатели работали на полную, посылая неровные импульсы, отдававшиеся вибрациями в переборках и опорах. Чувствительная серия взрывов вдоль линии корпуса заставила корабль отклониться от курса на несколько градусов, но не замедлила его ход.

Менее чем за секунду он прошел совсем рядом с вражеским судном, настолько близко, что в обзорные экраны можно было разглядеть блестящую и словно пораженную опухолями обшивку. Лазерные батареи синхронно выдвинулись и извергли целый сонм смертоносных, неоновоярких копий света, заполнивших пространство между кораблями. Ответный залп был таким же ужасающим. Две стены света и жара столкнулись и пронеслись сквозь друг друга, разбиваясь о переливающиеся поля пустотных щитов, пробивая их и вгрызаясь в металл под ними.

Серия взрывов прошла по всей длине корпуса «Ундрайдера», сопровождаясь визгом и треском отключающихся генераторов щитов. Весь корабль содрогнулся, когда лазерные лучи пробили себе путь в перегретые трубопроводы и прожгли листы обшивки метровой толщины. Двигатели чихнули и вспыхнули, беспорядочно пульсируя, как будто у них внезапно случился сердечный приступ.

— Теперь уходим, маневр уклонения «ерва». — Ёрундур отдал приказ спокойным голосом, не отрывая взгляда от кружащегося и мерцающего изображения на гололите.

Все конструкции корабля сотряслись, когда «Ундрайдер» начал крутой подъем по спирали. Раздался грохот новых взрывов, и команду на мостике засыпало обломками. Паутина трещин побежала по обзорным экранам, которые сразу же закрылись защитными ставнями. Кэрлы, спотыкаясь, метались по помещению мостика, пытаясь добраться до разгорающихся пожаров и потушить их.

— Статус, капитан, — запросил Ёрундур, продолжая оценивать положение корабля в пространстве.

Бьяргборн, которого почти выбило с командного трона непрекращающимися ударами, просмотрел данные.

— Орудия правого борта уничтожены. Лэнс-излучатель уничтожен. Шесть, нет, семь пробоин корпуса. У нас утечка воздуха.

— Из чего вообще сделана эта посудина? — пробормотал Ёрундур. — Из бумаги?

Гуннлаугур уперся в накренившуюся палубу, пытаясь компенсировать неполадки, возникшие в работе гравитационных генераторов.

— А что с врагом? — спросил он.

Эсминец выстрелил мимо цели, поврежденный при жестоком обмене бортовыми залпами. Он собирался сделать еще один заход, но двигался менее маневренно, чем раньше. Длинный газовый след тянулся от днища корабля.

— Его щиты отключились, — сказал Бьяргборн, просматривая данные с ауспиков, — но у него все еще есть орудия. И двигатели.

— Он может уничтожить нас, — тихо сказал Ингвар, — а мы его — нет.

Ёрундур резко развернулся.

— Я только начал! — огрызнулся он, сверкая глазами.

Ингвар повернулся к Гуннлаугуру.

— Мы должны отступить, веранги, — сказал он. — Мы не можем сражаться с этим врагом.

Гуннлаугур встретился с Ингваром взглядом.

— Отступить? — переспросил он. Голос выдавал его изумление. На какой-то миг казалось, что Гуннлаугур не знает, как отреагировать.

Новые взрывы сотрясли нижние палубы. Целая секция когитаторов взорвалась, их экраны разлетелись по всему мостику осколками стекла. Завыл хор сирен, перекрывая друг друга, они пели диссонирующий гимн отчаяния.

— В этом нет ничего постыдного, — продолжил Ингвар. — Мы по-прежнему можем оторваться от него, но не можем убить. У нас не осталось оружия.

В ответ на это Гуннлаугур мрачно усмехнулся.

— Тебя не было слишком долго, — произнес он. — У нас много что есть.

Он коротко взглянул на гололит, что-то просчитывая, после чего повернулся к Ёрундуру:

— Нам нужен еще один заход. Проведи нас так близко к нему и так быстро, как сможешь. После чего уматывай от него Хель знает как быстро. Неважно куда. Главное — не погибнуть еще на подходе.

Ёрундур понимающе осклабился:

— Хорошо.

Гуннлаугур повернулся лицом к остальной стае. Они выжидающе смотрели на него, закутанные в шкуры, облаченные в доспехи, покрытые ритуальными мазками крови, с нанесенными рунами, увешанные волчьими зубами, мистическими оберегами и с судьбоносными клинками.

— Пойдемте, братья, — позвал он. Его низкий голос дрожал от предвкушения. — Я хочу кое-что вам показать.

Гуннлаугур легко бежал по коридорам в направлении ангаров корабля. Светильники отключились до того, как он прошел половину пути, но системы шлема сразу компенсировали это неудобство. Нестройный грохот тяжелых шагов остальных членов стаи эхом разносился по узкому коридору за его спиной. Его слух игнорировал беспрестанный рев сирен и оповестительных маячков, улавливал только лязг оружия по доспеху, шумное возбужденное дыхание и металлическое гудение сервоприводов силовой брони.

«Ундрайдер» во всем, кроме одного, не соответствовал требованиям, предъявляемым боевому кораблю: на таком негоже было идти на войну. Но у него было кое-что, что делало корабль более чем полезным.

— Ну и что же это такое? — Голос Вальтира раздался в общем для всей стаи канале связи. — Что мы собираемся делать?

Его голос звучал напряженно, как будто его должны были проинформировать и забыли об этом. Вальтир всегда подозревал, что им пренебрегают.

— Мы здесь вот за этим, — произнес Гуннлаугур, подходя к толстым защитным своркам.

Он нажал на переключатель, и они разъехались, скрипя поршнями.

По ту сторону дверей находилась просторная комната, размером с ангар для «Громового ястреба». Металл стен был черный, словно покрытый углеродной пленкой. Громадные подъемники с захватами свисали с потолка, слегка покачиваясь, когда очередной удар сотрясал «Ундрайдер».

В центре помещения находился механизм пусковой катапульты: двухсотметровый тоннель с направляющими, выходящий прямо в пустоту космоса, мягко освещенный кроваво-красными огнями.

В дальнем конце полосы имелось две пары закрытых армированных дверей. Ближний к десантникам конец был занят уродливым воплощением жестокой эстетики Империума с двойным фюзеляжем. Он был опущен до уровня пола и похож на припавшего к земле опаленного и скорчившегося между скалобетонными буферами бродягу. Это была причина, по которой они сюда пришли.

— Кровь Русса, — выдохнул Бальдр.

— Это «Цест», — произнес впечатленный Ольгейр. — Великолепно.

Гуннлаугур, смеясь, подошел к панели управления и активировал авторизацию удаленного запуска.

— Пристегивайтесь быстро, — сказал он. — Ёрундур отправит нас наружу, и он будет не в восторге от задержки.

Штурмовой таран «Цест» часто можно было встретить на крупных боевых кораблях Адептус Астартес и намного реже — на эскортных судах наподобие «Ундрайдера». В отличие от универсальных десантно-штурмовых «Громовых ястребов», которые к тому же были почти в три раза больше, «Цест» был создан с единственной целью. Два его фюзеляжа были бронированы и усилены дополнительными керамитовыми пластинами, ребрами жесткости и армированием. Все это позволяло выдерживать сильные удары. Грубые двигатели оснащались форсажными камерами, что позволяло им разгонять машину по прямой до огромных скоростей. Орудийный комплект состоял из спаренных тяжелых болтеров, ракетных установок на крыльях и магна-мелты. Все вооружение было направлено вперед, вся разрушительная сила концентрировалась в одной точке.

«Цест», запущенный в космос, несущий десятерых космодесантников в отделениях для экипажа, мог выдержать столкновение на полной скорости с не закрытым щитами корпусом любого боевого корабля в Империуме. И это можно назвать удачей, потому что больше подобная машина не могла практически ничего. Она была скорее снарядом, чем транспортным кораблем.

Оба посадочных трапа откинулись. Ингвар и Бальдр зашли по одному, а Вальтир, Хафлои и Ольгейр — по другому. Гуннлаугур занял место в крохотной кабине, расположенной в хвосте неуклюжего судна. Она была неудобной и тесной. Эти ощущения стали сильнее, когда металлические ребра страховочной клетки опустились поперек груди.

Десантные отсеки с грохотом захлопнулись, после чего раздались шипение и щелчки запирающихся замков. Гуннлаугур включил подачу топлива к двигателям и почувствовал, как корабль задрожал, когда включились реактивные ускорители.

Пусковой ангар снова сотрясся от ударов, которые корабль получал в продолжающемся снаружи космическом сражении. Один из захватов отвалился от удерживающих его конструкций и тяжело рухнул у них за спиной, превратившись в клубок спутанных металлических прутьев. От удара камнебетонный пол пошел трещинами.

Гуннлаугур бросил короткий взгляд в конец пускового тоннеля, где одна за другой открывались противовзрывные двери, обнажая усыпанную звездами черноту космоса.

— Приготовиться к запуску, — скомандовал он, взялся за рычаги управления полетом и напрягся перед взрывным стартом. Пилотировать «Цеста» в таких условиях было все равно что оседлать бурю, — он сможет немного скорректировать траекторию перед столкновением, но не более того. — Рука Русса да направит…

Таран резко пришел в движение и рванул вперед так, как будто ему дали хорошего пинка. Двигатели набрали мощность и взревели в огненном крещендо, которое оглушало, несмотря на систему акустической защиты шлема.

Гуннлаугура вжало в спинку кресла. Пусковой тоннель пролетел мимо размытым пятном, и «Цест» вылетел из корпуса «Ундрайдера». На краткий миг перед глазами мелькнули кружащиеся звезды, частично скрытые длинными клубами дыма и пламени.

Затем перед ними возник оплывший корпус вражеского эсминца и начал приближаться на пугающе высокой скорости. Ёрундур хорошо рассчитал момент запуска: они летели точно между кораблями, направляясь под беспорядочную мешанину бронепластин, к двигательным отсекам. Вокруг них бушевал шторм лазерных лучей. Некоторые попадали по корпусу тарана и встряхивали его, но машина все равно неуклонно продолжала свое движение к цели.

Гуннлаугур немного подкорректировал курс корабля, направив его вниз, к уже поврежденной секции обшивки. Он выпустил ракеты, затем открыл огонь из тяжелых болтеров, поливая огнем выбранное место удара. Раскаленный до температуры поверхности звезды огонь магна-мелты он приберег напоследок, когда корпус эсминца уже навис над ними, выплывая из пустоты, словно адамантиевый утес. Несмотря на всю свою подготовку, Гуннлаугур не смог удержаться и заскрипел зубами от напряжения, непроизвольно сжав челюсти, когда обшивка оказалась уже совсем близко.

Удар был ужасающе сильным. «Цест», пылая, влетел в бушующий центр плавящегося и бурлящего металла. В какой-то миг он пробирался через потоки настоящей магмы, отталкивая с пути плавящиеся опоры и пластины брони. Потом он жестко врезался в массивное ребро каркаса, и его развернуло вверх. Он несся по инерции вперед, проламывая и разрывая пластины стали и адамантия, погружаясь все глубже в запутанные недра пробитого борта эсминца.

Сидящего в кресле Гуннлаугура бросило вперед, он удержался только благодаря толстой металлической раме, прутья которой лежали поперек его груди. Мощные и быстрые взрывы полыхнули вокруг штурмового тарана, превратив вид из кабины в оранжевую мешанину из языков пламени.

Ребро каркаса эсминца согнулось, перекрутилось и наконец сломалось, из-за чего очередной ливень из обломков рассыпающихся конструкций корабля обрушился на все еще движущееся штурмовое судно. Двигатели тарана внезапно отключились, и вместо их рева зазвучали скрип разрываемого металла и шипение потоков уходящего воздуха.

«Цест» медленно и нехотя остановился, вклинившись глубоко в недра вражеского корабля, словно застрявшая в плоти жертвы пуля.

Гуннлаугур отстегнул страховочную раму и открыл замки кабины. Системы тарана сбросили зажигательные снаряды, раскидав их вокруг корпуса судна, расчищая место для откидных десантных помостов. Люк кабины пилота открылся, и Гуннлаугур выбрался наружу, протянув руку к громовому молоту сразу, как только слез с накрененного корпуса «Цеста».

Вокруг него был настоящий лабиринт разрушения, весь пылающий, завывающий и разваливающийся. «Цест» проломил огромную дыру в борту эсминца, вырвав целые куски из конструкции корпуса и оставив после себя изорванные края палубного настила. Поток утекающего кислорода обрушился на него, потушив бесчисленные пожары, окружавшие место столкновения. Разбитые светильники мерцали и раскачивались, свесившись на проводах, вырванные из креплений, и создавали гротескные тени, скачущие но разрушенным конструкциям.

За их спиной, в конце сужающегося тоннеля из оплавленных металлоконструкций, виднелась пустота космоса. Впереди же лежал корабль, который им предстояло уничтожить. Гуннлаугур активировал Скулбротсйор, и синий разряд молнии проскочил по адамантиевому навершию.

— Нам пора! — прорычал он, поднимаясь с обшивки «Цеста» и подтягиваясь на обломанном куске обшивки.

Остальные члены стаи выбрались из вынесенных вперед отсеков для десанта. Они спрыгнули с корпуса вертикально застрявшего «Цеста», ухватившись за уцелевшие балки и скобы, и начали карабкаться вверх через учиненные разрушения. Атмосферы не было, но искусственная гравитация корабля работала и позволила им сориентироваться в пространстве и выбраться из мешанины обломков. Они перегруппировались на следующей палубе, в первом удачном месте, где имелось что-то похожее на стены, пол и потолок.

— Это было… вдохновляюще, — произнес Ольгейр, стряхивая мусор с плеч.

Сигрун удобно устроился в его руках. Ольгейр водил стволом из стороны в сторону, внимательно осматривая открывшееся пространство. Остальная стая рассыпалась веером. Линзы их шлемов пылали красным светом в изменчивом сумраке.

Вокруг них протянулось большое открытое помещение, пустое и отвечающее эхом на каждый звук. Судя по уцелевшим деталям, когда-то здесь был склад. Пол был сделан из скалобетона, а стены — из металлических листов. Темные каннелированные колонны заполняли все пространство, и каждая из них соединялась стрельчатой аркой с ребристым потолком. Из-за вакуума в зале было тихо и холодно, как от дыхания Моркаи. Не было ни жизни, ни движения. Только по слабой вибрации двигателей, которая чувствовалась сквозь ботинки брони, можно было понять, что на корабле еще есть жизнь.

В дальней стороне комнаты, в тридцати метрах от десантников, было шесть грузовых шахт, закрытых армированными заслонками.

Бальдр опустился на колени и осмотрел пол. Он очистил небольшой участок пола от все еще раскаленной пыли.

— Следы гусениц, — сказал он, глядя на Гуннлаугура. — Это гараж.

Гуннлаугур кивнул и несколько раз взмахнул Скулбротсйором, потом покрутил головой. Из-за полета в тесной кабине штурмового тарана у него затекла спина, и он ощущал потребность размять руки.

— Ну что, направляемся к мостику, — произнес Гуннлаугур.

Стоило ему замолчать, как одна из заслонок начала подниматься. Болезненный зеленый свет, бледный, как болотный газ, пробивался из-под нее и быстро рассеивался в темноте. Черные, полускрытые дымкой фигуры приближались с той стороны.

— Пока нет, — ответил Вальтир, прокручивая Хьольдбитр в руке перед тем, как занять боевую стойку. — Нас встречает экипаж.

Глава седьмая

Ёрундур споткнулся и с трудом удержался на ногах. Смертным, которые находились поблизости, повезло меньше. Тех, кто был пристегнут к креслам, безжалостно мотало в страховочных ремнях. Остальные же пролетели от одной стены к другой, приземляясь с хрустом и щелчками сломанных костей.

Стена огня прошла по обзорному куполу и перегрузила половину установленных в корпусе сенсоров, на какое-то время лишив команду информации об ужасающих повреждениях, которые «Ундрайдер» получил во время сближения. Галерея на дальней стороне мостика изогнулась и провисла из-за лопнувших опор. Крики, которыми отдавали команды, и вопли боли звучали на фоне шума взрывов и разрушений.

— Оценка, — скомандовал Ёрундур, хватаясь за спинку командного трона, справляясь с резким креном «Ундрайдера».

Бьяргборн ответил с трудом. Что-то, возможно, острый обломок, ударило его по лицу, и теперь по щекам стекали струйки крови.

— Ох… — пробормотал он невнятно. — М-множественные попадания. Корпус пробит на четырех, нет, на пяти уровнях. У нас быстрая разгерметизация отсеков. Нет. Не везде.

Ёрундур бросил взгляд на один из немногих все еще действующих пикт-экранов, быстро анализируя выведенные на него данные.

— Мы смогли повредить их корабль? — спросил он, больше интересуясь нанесенном противнику уроном, чем собственными повреждениями.

Бьяргборн снова запросил отчеты с сенсоров. Его руки дрожали, но он держался изо всех сил.

— Да, смогли, — рапортовал он. Даже в таком разбитом состоянии он говорил гордо. — Довольно сильно. Взгляните сами.

Бьяргборн переключил передачу с сенсоров заднего вида на экраны командного трона.

Ёрундур увидел, как эсминец увеличивает дистанцию между ними. Ближайший к ним борт пестрел быстро потухающими вспышками пожаров. Целые секции обшивки были разбиты. Рой блестящих обломков кружился в пустоте вокруг вражеского судна. Казалось, что у него возникли проблемы с разворотом, и теперь он неуклюже вращался в пустоте, как выброшенный на мель хвалури.

— А что таран?

— Они внутри, повелитель, — ответил Бьяргборн. — За пределами действия локаторов, но они точно внутри.

Пока капитан говорил, Ёрундур заметил повреждения, нанесенные «Цестом» при ударе: зазубренная дыра в борту эсминца, окаймленная раскаленными кусками оплавленного металла.

Он почувствовал небольшой прилив удовлетворения. Он хорошо направил этот таран. Гуннлаугуру следовало бы вспомнить об этом, когда время дойдет до оценки результатов задания.

— Мы сделали то, что должны были, — произнес он. — Теперь уведи нас от этой штуки.

За его спиной командная рубка медленно превращалась в какое-то подобие рабочего помещения. Люди по-прежнему лежали ничком на полу, истекая кровью, но сервиторы продолжали работать. Кэрлы, многие из которых хромали или баюкали сломанные руки, пытались тушить пожары и устранять наиболее серьезные повреждения.

Несмотря на это, Ёрундур знал, что в подобной ситуации удача может склониться в любую сторону. «Ундрайдер» начал обмен бортовыми залпами в худшем состоянии, чем его противник, и вышел из размена сильно потрепанным. Урон, который был нанесен, может стать смертельным, даже если преследующий их вражеский корабль потеряет всякий интерес к этой затее.

Он почувствовал, как неровная вибрация двигателей снова бросила «Ундрайдер» вперед, выводя его из зоны боевых действий. Движение казалось медленным, как будто доступна была только половина имеющейся мощности.

Бьяргборн словно прочел его мысли.

— Они наделали дырок в машинариуме, — прокомментировал он. Капитан умудрился где-то достать обрывок ткани и вытереть лицо, размазав кровь по подбородку. — Мы не сможем от них долго уходить.

Ёрундур кивнул и посмотрел на тактический дисплей гололита. Их враг тоже постепенно восстанавливался. Эсминец начал поворот, возвращаясь на параллельный с ними курс. Скорость вражеского корабля тоже снизилась, но не так сильно, как у «Ундрайдера».

— Мне нужно, чтобы вы сделали все, что сможете, капитан. Оставайтесь рядом с планетой. У нас остались функционирующие орудия?

Бьяргборн глухо усмехнулся.

— Парочка, — ответил он. — Хватит, чтобы краску им поцарапать.

Ёрундура это не позабавило.

— Тогда мы должны уповать на скорость. Выжмите ее откуда угодно.

Бьяргборн снова повернулся к своим пикт-экранам, на его окровавленном лице залегли глубокие морщины. Он знал, что их единственный шанс набрать скорость зависит от сотен рабочих машинариума внизу, в горячих, как топка, двигательных отсеках корабля, которые могли бы попытаться, вопреки здравому смыслу и без надежды на успех, вернуть к жизни титанические механизмы двигателей. Он предполагал, что все они уже мертвы, а их раздувшиеся тела кружатся в космосе, среди обломков в кильватере корабля.

Ерундур изучал корабельные сигналы на гололите и наблюдал за тем, как враг завершил разворот и устремился в погоню.

— Просто из интереса, — спросил он, понимая, что уже знает ответ. — Мы еще можем прыгнуть в вари?

Бьяргборн грустно улыбнулся:

— Без поля Геллера?

— Я просто спросил.

Это был риторический вопрос. Пока стая находилась на борту вражеского корабля, он ни при каких обстоятельствах не мог их оставить. Но Ёрундур предпочитал быть в курсе всех возможностей, просто для полноты картины.

«Что бы вы гам ни делали, — подумал он, наблюдая, как разрушитель на гололите становится все больше, — делайте это быстрее».

Когда-то это были люди, но теперь в это сложно было поверить.

Они по-прежнему сохранили тела из плоти и носили солдатскую форму, но на самом деле они давно уже превратились в нечто иное, омерзительное, испорченное.

Ингвара больше всего ошеломил их запах. Хаос сражения вскоре унес их из разрушенного гаража в отсеки, где сохранялись давление и атмосфера, и с этого момента на него обрушилась вонь, царившая на корабле. Тысячи миазмов ударили в его нос, вытесняя друг друга, словно свиньи у кормушки: гниющие отбросы, плесень, зловоние болезней и свежих трупов, металлический запах застарелой крови. Он мог выделить каждую составляющую и чувствовал, как все это оседает, будто привкус кислого молока, на задней стенке горла.

За прошедшие десятилетия он привык сражаться с ксеносами. Запах чужих был настолько неестественным, что отвращение едва ощущалось, а столкновение с этим смрадом не казалось чем-то особенным. В этом было даже что-то логичное и понятное, что можно запомнить на будущее.

И за прошедшие годы он забыл этот особенно тошнотворный дух, который источали падшие люди, смесь запахов, казавшихся смутно знакомыми, но на самом деле наполненных извращенной мерзостью и слишком понятных, чтобы их игнорировать.

По запахам человека можно прочесть всю его биографию, описать весь путь от житейских дел нормальной жизни до бездны проклятия. Он мог уловить следы их старой жизни: ткань формы, пот, гнилостное дыхание, вырывающееся из почерневших от кариеса ртов. Также чувствовалось то, что говорило об их падении: нахлынувший страх, холодный остаток безумной эйфории и тупая боль надвигающейся болезни. Затем, наконец, ощущался запах падения: сыпи, отеков, язв, опухолей, стекающего гноя, наполненных, блестящих кист, болезненных комков слизи, засохшей желчи, коричнево-зеленых жидкостей, вытекающих из хрящеватых метастазирующих органов. Все это нагромождалось друг на друга, множась, как гнезда мясных мух на трупе, становилось сильнее в сырых и темных местах, восславляя ложного бога, который пировал этой мерзостью и наслаждался ею.

Корабль был исполнен плотского ужаса, вынашивал его, словно свое дитя. В каждой комнате, в каждом коридоре, за каждой перегородкой и в каждом отсеке таилось так много этого зла, плотно пропитавшего губчатую массу полов и стекающего с обвисших потолков, как околоплодные воды. Существа, которые когда-то были людьми, пробирались через этот кошмар навстречу непрошеным гостям, волоча свои чахлые конечности сквозь густую массу разжиженной плоти и проламывая засохшую корку, которой были затянуты стоячие лужи с забродившей слизью.

Они многое утратили, эти бывшие люди. Их глаза стали молочно-белыми, подернувшимися катарактой, или полностью отсутствовали, в ярости выцарапанные ногтями. Их кожа была серой или рвотно-желтой, покрытой ярко-красными язвами, из которых бежали алые ручейки, похожие на кровавые слезы. Тяжелые раздутые животы свисали, вываливаясь из-под поношенных кожаных поясов, и болтались над деформированными и кривыми ногами. Их челюсти бессильно лежали на распухших шеях, из них тянулись зеленовато-желтые, трясущиеся нити вязкой слюны. Вокруг них вились облака кусачих мух. Насекомые копошились в жирных складках дрожащей кожи, жужжа, вываливались из рукавов и со всплеском падали в лужи на полу.

Но и приобрели они тоже немало. Их гнилые мышцы стали сильны. Порезы на протухшей плоти не кровоточили и срастались почти моментально. Они наступали, бормоча и булькая, не ведая боли и страха, потерянные в мире вязкой заразы. Они забыли, что такое чистота и здоровье. Все, что у них осталось, — это липкие объятия чумы. И они приняли этот дар-проклятье, загребая грязь, испарения и мускус обеими руками, пока от них не сталось ничего, кроме туманных миазмов губительной мерзости, которые клубились вокруг них слоистыми облаками.

Они забыли, кто они, сколько им лет и какая цель была у них в жизни.

Они были потеряны и прокляты.

Ингвар мчался по запутанным коридорам плечом к плечу со своими братьями, врубаясь в напирающую орду четкими и быстрыми ударами. Когда серые руки тянулись к нему, он отрубал их у запястья. Пальцы цеплялись за его доспехи, хватались за развевающиеся шкуры, скребли по броне, силясь добраться до соединений шлема и горжета.

Он продолжал двигаться и сражаться. Его меч был покрыт толстым слоем жидкостей, которые налипли на металл и тянули его вниз. Капли крови и куски густого жира испещрили его броню, медленно сползая по лежащим внахлест пластинам керамита.

Остальные трудились ничуть не меньше. Он видел, как Гуннлаугур пробивается вперед, раскручивая навершие своего громового молота, как разлетается полуживая плоть под его ударами, превращаясь в кровавые брызги и потеки на стенах. Вальтир бился более педантично, направляя удары Хьольдбитра в горло, глаза, череп. Трупы вокруг него падали аккуратно, их отрубленные головы тонули в доходящей до коленей жиже, а вытянутые руки хватали пустоту.

Ольгейр прикрывал фланги и выкашивал целые просеки в рядах ходячих трупов, стреляя короткими очередями из тяжелого болтера. Зараженная плоть взрывалась покрытыми сгустками и пузырями ошметками, которые разлетались, как органические осколочные гранаты. Бальдр и Хафлои огнем своих болтеров помогали Ольгейру, разрывая черепа, пробивая грудные клетки и потроша врагов точными одиночными выстрелами.

Они продвигались медленно. Враги падали под ударами клинков, но тут же поднимались снова, заполняли тесные коридоры и проходы, ковыляя в битву плотными толпами. У некоторых было оружие рукопашного боя: булавы, молоты, шипастые дубинки, — а иные несли в руках ружья. Это было диковинное стрелковое снаряжение: ржавые, похожие на бочки для масла бластеры со светящейся проводкой и баками для подачи токсинов. Некоторые метали гранаты с нервно-паралитическим, разъедающим плоть газом. Яды в этих гранатах были очень мощными, способными растопить ближайшие стены в шипящих клубах пара, но мертвецы все равно шли сквозь них, хрипя и истекая жидкостями, но не падая.

Ингвар крутанул меч, взявшись за рукоять обеими руками, едва заметив, как прекратил страдания очередного мутанта со стеклянными глазами. Еще несколько моментально пришли тому на смену.

— Это отнимает у нас слишком много времени! — предупредил он Гуннлаугура.

Волчий Гвардеец никак не отреагировал на эти слова. Гуннлаугур продолжал сражаться. Он взмахнул молотом, и куски разломанных тел полетели к потолку, а затем со шлепками посыпались обратно дождем окровавленных ошметков. За спиной гулкий рев выстрелов Сигруна стал более частым. Ольгейру приходилось тратить больше боеприпасов, чем ему хотелось.

Вальтир крутнулся на одной ноге и впечатал другую мутанту в лицо. Его бронированный ботинок оторвал голову существа от плеч вместе с хребтом в фонтане осколков костей и телесных жидкостей. Затем Вальтир снова начал орудовать клинком и выпотрошил еще двоих противников, прежде чем сделать шаг вперед.

— Сколько нужно этих тварей, — спросил он, тяжело дыша, — чтобы управлять таким кораблем?

Ингвар мрачно кивнул.

«Тысячи. Десятки тысяч».

Они будут сползаться к ним с каждой палубы, оставляя свои рабочие места и проскальзывая в скрипучие транспортные коридоры. Волочиться из трюмов, с густо покрытыми маслянистой слизью пальцами. Будут вываливаться из заброшенных апотекарионов, со свисающими внутренностями и лицами, перевязанными грязными тряпками, прибывать и прибывать. Они не смогут в одиночку создать угрозу идущим по кораблю бронированным гигантам, но сумеют замедлить, удержать, задушить их натиск.

— Врагов слишком много, — сказал Ингвар. — Нам нужно ускориться.

Он снял фраг-гранату с пояса, расчистил место перед собой яростным взмахом клинка, а затем бросил ее вперед, в глубину коридора. Она пролетела над головами надвигающейся орды и отскочила от покрытой толстой слизью стены, прежде чем приземлиться среди бредущих трупов.

Взрыв прогремел в замкнутом помещении, разорвав и раскидав несколько тел по сторонам. Взрывная волна пронеслась по коридору и превратила расчлененные трупы в пенистую жижу. Десантников окатило бурлящей кровью, сгустки падали вокруг них с беспорядочными влажными хлопками.

Это нарушило импульс, набранный ордой. Передние ряды споткнулись и были утянуты в слизь под весом тел, падающих за спинами.

Ольгейр вышел вперед, чтобы получить преимущество.

— Следите за своими спинами, братья, — предупредил он и открыл огонь.

Сигрун загрохотал и выпустил град масс-реактивных снарядов. Болты погружались глубоко в дряблую массу гноящейся плоти и детонировали, создав рваную полосу разрушения и разрывая зараженные мышцы на истекающие кровью куски.

Как только стихло эхо выстрелов, огромный и жаждущий битвы Гуннлаугур рванул вперед, врываясь прямо в середину пришедшей в замешательство толпы. Его молот со свистом рассекал воздух при резких взмахах от плеча. Вальтир и Бальдр шли сразу за ним, прорываясь через остатки мутировавшей толпы, расчищая место и давая больше свободы для движения.

Однако яростнее всех пошел в атаку Хафлои. Он ринулся в самую гущу бывших людей, вопя боевые кличи через воке, встроенный в шлем. В правой руке был зажат болт-пистолет, а в левой — топор с двухсторонним лезвием. Он пролетел мимо Гуннлаугура и всем телом вломился в порченное болото из тел, раздавая удары налево и направо, как берсерк со Старого Льда.

Ольгейр с трудом поспевал за ним.

— Щенок! — яростно взревел он, пытаясь заставить того вернуться.

Не помогло. Даже Гуннлаугура рассмешило это зрелище: Кровавый Коготь, молотя врагов, предавался нахлынувшему смертоносному первобытному желанию убивать.

— Фенрис! — вопил Хафлои, круша и убивая с безрассудной дикостью.

Строй мутантов сломался под напором с флангов, столкнувшись с двумя олицетворениями ярости: могучей и неотвратимой в лице Гуннлаугура и безумной, которую представлял Хафлои. Те, кто пережил первую атаку, стали отступать, втягиваясь в зловонные тени или погружаясь в жижу под ногами.

— Хьольда! — подхватил Гуннлаугур, устремляясь за отступающими чудовищами.

Стая гнала остатки толпы мертвецов по покрытому органикой коридору, который извивался и поворачивал, ведя их к сердцу оскверненного корабля. Отступление превратилось в беспорядочное бегство, в смертельную ловушку, в воплощение истинной бойни.

Они продолжали сражаться, пока не добрались до перекрестка с вертикальной транспортной шахтой, начинающейся на нижних уровнях и уходящей далеко ввысь. Металлические двери, которые когда-то отделяли ствол шахты от коридора, были разнесены вдребезги.

— Они уничтожили подъемники, — спокойно отметил Ольгейр, откручивая голову мутанта с молочно-белой кожей от усыпанного красной сыпью тела.

— И правда, — отозвался Гуннлаугур, стягивая с молота малоприятного вида ожерелье из внутренностей. — В таком случае мы влезем туда просто так.

— Хель, — выругался Ольгейр, готовясь закинуть Сигрун за спину. — Насколько высоко?

Вальтир снова ударил ногой, и ботинок доспеха вошел глубоко в тонкий, как яичная скорлупа, череп слепого, ползущего по полу мутанта.

— Не очень, — спокойно сказал он, подходя к шахте. — Но остуди пыл своего протеже. Он слишком увлекся.

Хафлои не заметил шахту и бросился дальше по коридору, нанося удары во все стороны как пистолетом, так и топором, вопя и изрыгая проклятия.

Ингвар, который был ближе всех к Кровавому Когтю, остановил его, схватив за плечо, и потащил обратно. Хафлои развернулся к нему лицом, и на какую-то секунду казалось, что он бросится в драку.

— Уймись, горячая голова, — предупредил Ингвар, поднимая Даусвьер в защитную позицию. — Не заставляй меня использовать клинок.

Хафлои какое-то время пялился на меч, источая агрессию, после чего наконец опустил топор.

К этому моменту Гуннлаугур уже влез в шахту, прыгнув из разбитого дверного проема в окрашенную красным тьму, что лежала впереди. Остальные последовали за ним, соскакивая в бездну подобно серым призракам.

Шахта была огромной. Она уходила далеко вниз, и дна не было видно за плотными завитками багровых испарений, которые, казалось, источали злобу. Низкий рокот двигателей эсминца исходил с нижних уровней и странно искажался, отражаясь от стен со множеством колонн. Железные горгульи таращились в пустоту, их злобные демонические лица превратились в гротескные, распухшие маски с застывшим на них выражением презрения.

Трубы, ржавая электроника, рассыпающиеся опоры и скобы торчали отовсюду из обшитой металлом поверхности шахты, служа опорами, за которые можно было ухватиться. Все было покрыто тонким слоем липкой слизи, из-за чего любая поверхность оказывалась ненадежной. Несмотря на все это, стая карабкалась вверх по шахте, как крысы по швартову, двигаясь быстро, даже когда хрупкие конструкции трещали и осыпались под весом брони.

— Насколько высоко? — Ольгейр повторил вопрос.

Громоздкий тяжелый болтер замедлял его движения, и он отстал от остальных.

Гуннлаугур не дал ему послабления. Стая продолжала взбираться вверх, уровень за уровнем. Их преследовали жуткие звуки: стоны и скрипы перегруженного металла, шепчущие голоса на самом пороге слышимости. Воздух становился все более грязным, и фильтры шлемов работали с трудом. Бледно-зеленый туман струился им навстречу из выпускных труб в форме звериных пастей, выступавших из стен шахты.

Гуннлаугур первым добрался до вершины. Толстые перекрученные металлические тросы свисали с крыши шахты. Они раскачивались и звенели в поднимающихся со дна зловонных потоках воздуха. Когда-то на них из глубин поднимались кабины лифтов. Теперь же они свободно болтались и напоминали громадные силки.

У самой вершины был узкий мостик, нависавший над бездной, который подходил вплотную к тяжелым воротам, установленным между двумя оплывшими колоннами из искаженного и растрескавшегося камня. Гуннлаугур ухватился за край мостика и, подтянувшись, забрался на него. Он ухватил рукоять громового молота обеими руками, размахнулся и нанес мощный удар по линии стыка створок.

Двери с грохотом рухнули внутрь во вспышке бело-голубых молний. Гуннлаугур бросился в проем, и остальные члены стаи последовали за ним, как только добрались до мостика и перемахнули через него.

По ту сторону дверей находилась громадного размера комната. Потолок был сводчатым, с арками, похожими на ребра, отделанным полированной бронзой с остеклением из полупрозрачного хрусталя. За ним лежала пустота космоса, едва различимая сквозь испачканные обзорные окна. Колонны из испещренного прожилками мрамора поднимались вверх из луж жирной пузырящейся субстанции. Длинные струи прозрачной жидкости стекали с поеденных ржавчиной портальных мостиков, окружавших командный трон. В помещении было удушающе жарко, а воздух гудел от жужжания мириад трупных мух.

На имперском фрегате мостик такого размера смог бы вместить более двух сотен членов экипажа. На этом же корабле только один офицер оставался на своем посту. Больше ни для кого и ни для чего не нашлось бы места.

Возможно, когда-то это существо сидело на командном троне как обычный человек. Его ноги стояли на иолу, а руки лежали на подлокотниках. Он мог стать жертвой быстрых мутаций, которые вырвались на волю, подобно мякоти из перезрелого фрукта, и заполнили собой все пространство вокруг. А может, он сидел здесь много веков, медленно разрастаясь и поглощая все вокруг себя, выдавливая любую другую жизнь из своих покоев, пока не остался в одиночестве, покрытый язвами и ранами, запертый со всех сторон стенами межзвездной темницы.

Независимо от того, как это произошло, тварь была колоссальной. Ноги чудовища давно исчезли, скрытые разрастающейся тушей, большая часть которой сейчас, дрожа, как желе, распласталась на полу. Сеть чернильного цвета сосудов пульсировала под колышущейся кожей, прокачивая вязкую кровь по этому гигантскому организму. Волны жира затапливали грязные блоки когитаторов, окружали их, обволакивали, свисали между ними. Нити сухожилий протянулись от тучных боков монстра прямо к центрам управления системами. Хрупкая система этих усиков вибрировала во время судорожных вздохов твари.

Существо не занимало этот мостик. Оно и было мостиком.

И оно смердело. Несло гноящимся жиром, вареной рыбой, гнилыми фруктами, запертым и от этого только усилившимся разложением. Когда оно двигалось, волны омерзительного смрада расходились от громадного тела. Между складками жира блестела какая-то жидкость. Слизь гладкой пленкой покрывала участки туго натянутой кожи и пузырилась вокруг струпьев на месте прорвавшихся гнойников.

Вершину этой горы жира венчала казавшаяся крохотной голова, рудиментарный остаток человека. На ней не было глаз и волос, только раздутые ноздри и длинный, похожий на хлыст язык. Тварь завопила на них, и капли желтой слюны брызнули прямо на каскад дрожащих подбородков. Крохотные ручки, бесполезные и хилые, молотили по бокам.

Бальдр уставился на это чудище.

— Впечатляющее мерзкое зрелище, — пробормотал он.

Ингвар стоял у него за плечом. Энергетическое поле Даусвьера шипело и мерцало, на поверхности доспеха плясали электрические отблески.

— Тогда избавим мир от него, брат, — сказал он, поднимая клинок. То же самое сделали и его братья по стае. — И отправим еще одну заблудшую душу обратно в Хель.

— Выброс энергии, повелитель!

Голос кэрла прозвенел в тишине командной рубки. Ёрундур через обзорный экран наблюдал, как носовой лэнс-излучатель эсминца набирает энергию, сверкая, как шаровая молния в темноте космоса.

«Ундрайдер» гнал так быстро, как только позволяли разбитые двигатели, но враг уже успел сократить большую часть разделявшего их расстояния. Носовые лазерные батареи противника мерцали, выпуская залпы огня, слишком неточные для нанесения повреждений, но все более плотные.

Скоро он пристреляется. После этого их короткая игра будет окончена.

— Есть какой-нибудь сигнал от стаи? — спросил он.

— Ничего, — ответил Бьяргборн.

Капитан говорил сдавленным голосом. Сказывалось перенапряжение от погони.

— Тогда у нас нет больше времени, — произнес Ёрундур. — Отдавай приказ.

Ёрундур не до конца верил в тот план, что придумали технопровидцы, которые работали внизу, на орудийных палубах. Они каким-то образом ухитрились соорудить некое подобие рабочей орудийной сети.

Он понятия не имел, как им это удалось. Ёрундур слышал, как Бьяргборн по комм-связи обсуждал что-то насчет перенаправления механизма питания лэнс-излучателя на выгоревшие катушки лазпушек под варп-ядром, но для космодесантника это не значило ровным счетом ничего. Что бы они ни делали, это было сложно и опасно. Он слышал вопли техножреца, когда одна из попыток закончилась неудачей, в результате которой полностью выгорел целый модуль генераторов и взорвались светильники на всех палубах корабля.

Тем не менее теперь они смогли заставить это работать. У них был только один выстрел — одинокий залп, идущий по спирали с кормы корабля в призрачной надежде попасть в отсек носового лэнс-излучателя эсминца. Если бы получилось вывести оружие из строя, то у них был бы шанс прожить немного дольше. Совсем крохотный, но все же шанс.

Ёрундур ждал так долго, как только можно, прежде чем отдать приказ стрелять. Если бы у них это получилось, то была еще бесконечно малая вероятность сделать чуть больше, чем просто обезвредить оружие. Лэнс-излучатель аккумулировал огромное количество нестабильной энергии, и прямое попадание могло вызвать перегрузку и спровоцировать цепь взрывов во внутренних системах корабля, которые уничтожили бы судно целиком.

Это спасло бы «Ундрайдер», но тогда погибнут шестеро из семерых членов Ярнхамара. Это было сложное решение, и оба варианта таили в себе немалую опасность.

— Прикажите всем членам экипажа, кто не задействован в стрельбе, подготовиться к эвакуации в спасательных капсулах, — произнес Ёрундур, не отводя взгляда от мерцающего гололита. — Если план не удастся, то пускай пошевеливаются.

— Как прикажете, повелитель, — ответил Бъяргборн.

Его пальцы замелькали над контрольными панелями трона, и приказ отправился вниз по цепи командования.

Один из немногих уцелевших сервиторов, подсоединенный к ближайшему терминалу, повернул мертвенно-бледное обвисшее лицо к командирам корабля.

— Орудие готово, повелитель, — произнес он лишенным эмоций речитативом.

Взгляд Ёрундура так и остался прикован к гололиту.

— Огонь, — скомандовал он.

С нижних палуб раздались потрескивание и гул, расходясь эхом из глубин корабля, как будто что-то огромное столкнулось с фрегатом и теперь пробивало себе путь через корабль, палуба за палубой.

Командную рубку тряхнуло, и с потолка свалилось каменное изваяние Русса. При ударе об пол оно разлетелось шквалом осколков и чуть не убило кэрлов, работавших поблизости. На панелях управления зажглись красные огни, исполняя зловещую литанию о перегруженных реле и сгоревших транслокаторах.

Такой была цена последнего отчаянного залпа. Ёрундур наблюдал, как их собранная на коленке батарея включилась и выплюнула плотный пучок лазерных лучей с кормы в направлении приближающегося эсминца. В какой-то момент ярко блеснул свет, вспышка мощной, чистой энергии длилась всего долю секунды, а потом погасла.

«Ундрайдер» содрогнулся. Аритмичное ворчание двигателей полностью затихло и восстановилось через несколько секунд. По стенам мостика зазмеились трещины, и еще больше обломков посыпалось на мраморный пол.

— Мы попали? — спросил Ёрундур, внимательно всматриваясь в обзорные экраны.

Эсминец не сбавил скорости.

— Да, повелитель, — отрапортовал Бъяргборн. Его голос звучал так, как будто он сам едва верил в показания ауспика. — Прямое попадание в носовой лэнс-излучатель.

Еще через секунду нанесенные повреждения стали различимы через обзорные экраны. Нос эсминца пылал, полностью скрытый яростным пламенем, полыхавшим, несмотря на окружающий его вакуум.

— Благословенный Всеотец, — выдохнул Ёрундур, наблюдая за учиненными разрушениями. Затем он резко развернулся к Бьяргборну. — Мне нужны подробные отчеты сканирования этого корабля. Восстановление мощности, сопутствующий урон. Как только узнаете что-то, сразу сообщайте.

Он уже составлял план действий на случай цепной реакции. Возможно, они смогли бы подвести «Ундрайдер» вплотную еще раз, но это имело смысл, если все оставшиеся орудийные батареи врага вышли из строя. Они не пережили бы еще один бортовой залп. Он начал рассчитывать расстояния и относительные скорости, прикидывать, что осталось от брони корпуса.

— Выброс энергии, повелитель!

Доклад пришел от того же кэрла, что и раньше, с точно такими же интонациями.

— Это невозмож… — начал Бъяргборн.

Ёрундур поднял голову и взглянул на обзорный экран.

— Их орудия все еще действуют, — мрачно заметил он.

Расстояние между кораблями сократилось еще сильнее. Ёрундур видел, как разряды энергии проскакивают по дулу излучателя. Залп их орудий только временно нарушил работу пушки.

На лице Бьяргборна застыло выражение недоверия и крайнего удивления. Какая-то его часть продолжала судорожно искать малейшую ошибку или пропущенные показания какого-нибудь прибора. Что угодно, лишь бы опровергнуть то, что он сейчас видел.

Погоня завершилась. До уничтожения «Ундрайдера» остались считанные секунды.

— Мы можем перенаправить дополнительную энергию. — Руки Бьяргборна быстро мелькали над инструментами управления, а его взгляд метался по экранам. — Мы можем…

Ёрундур положил тяжелую, закованную в броню руку на плечо смертного, заставив его замолчать и прекратить отчаянные попытки найти спасительное решение.

— Они стреляют, — сказал он. — Отправляйтесь к капсулам. Сейчас же.

Бьяргборн секунду смотрел на десантника, его нежелание уходить было очевидно.

А потом его плечи поникли.

— Говорит капитан, — объявил он по общему коммуникатору корабля. — Оставить посты. Всем оставить посты немедленно. Эвакуация в спасательных капсулах. Торопитесь, и да направит вас рука Русса.

Ёрундур отпустил его плечо.

— Хорошо сказано. А теперь беги.

Рубка уже пустела. Кэрлы отстегивали страховочные ремни, которые фиксировали их на рабочих местах, и бегом направлялись к подъемникам, ведущим к блокам спасательных капсул.

Бьяргборн должен был уходить вместе со всеми. Рубка содрогнулась, когда первые залпы лазерного огня попали в корпус «Ундрайдера».

— А как же вы, повелитель? — спросил он с прежней почтительностью, несмотря на то что корабль вокруг них начал разваливаться на куски.

Ёрундур, уже начавший двигаться, ухмыльнулся.

— Позаботьтесь о себе, капитан, — ответил он. — Я справлюсь.

А потом выстрелил лэнс-излучатель: короткая, тихая вспышка могучей энергии мелькнула в пустоте, и все вокруг заполыхало.

Глава восьмая

Гуннлаугур взревел.

Из-за утробного рыка, в котором воплощалась чистая агрессия, его легкие начали гореть, а мостик вокруг содрогнулся. Десантник раскрутил молот над головой, накапливая мощный импульс, прежде чем обрушить свою ярость на лежащее впереди чудовище.

То же самое делала и вся стая. Он видел, как Хафлои ринулся вперед, предаваясь обычной для Кровавых Когтей дикой страсти битвы, как Ингвар и Вальтир работают в паре, создавая непроницаемую стену из мелькающих клинков. Целый ливень болтов обрушился на жирное тело твари, разрывая просвечивающую кожу и взрываясь внутри с мокрыми, приглушенными шлепками.

Это сражение было похоже на бой с морем ожившего жира. Лезвия клинков застревали, захваченные массой живых тканей. Снаряды, вылетавшие из пистолета Хафлои, похоже, оставляли лишь небольшие отметины на коже монстра. Только Ольгейр со своим тяжелым болтером смог добиться значительных успехов. Созданный им беспощадный огневой вал пробил широкую, истекающую жидкостями рану в гниющей шкуре мутанта.

Громовой молот Гуннлаугура оказался вторым по эффективности оружием из того, чем пользовались в битве члены стаи. Заряженный энергией оголовок мог вырывать целые пласты дрожащей плоти из туши, вскрывая ее и разбрасывая вокруг ошметки. Он чувствовал себя жнецом из древних времен, шагающим внутрь твари, пробивая себе дорогу к самому ее сердцу.

Это ощущение было полезным. Космодесантник не мог позволить себе потерять голову в боевой ярости. Сомнения и переживания, терзавшие его на протяжении нескольких последних недель, не имели никакого значения в пылу сражения. Все, что существовало, — это гнев, который он мог выплеснуть на врага.

Хьортур был таким же. Эффект от присутствия старого Волчьего Гвардейца на поле битвы был колоссальным. Его вой поднимался к небесам, когда он устремлялся в ближний бой, размахивая топором. Его тактика казалось варварской, но на самом деле она скрывала уловку. Ни один из Небесных Воинов не сражался бездумно, по крайней мере, после того, как они покидали ряды Кровавых Когтей. Боевые кличи, хвастовство и бравада, рык и вой — это все было нужно, чтобы кровь врага стыла в жилах, чтобы разбудить древних духов войны и выпустить зверя с янтарными глазами, что таится внутри.

Чтобы убивать, убивать и снова убивать. Он был рожден для этого. В конце концов, их всех создали именно с этой целью. Космический Волк был лезвием топора, острием клинка, оголовком молота. Жизнь не могла предложить ничего лучше тем, кто осознавал это, и только страдание ждало того сына Русса, кто позволит себе поставить под вопрос чистоту этой цели.

Он обхватил рукоять Скулбротсйора, радуясь знакомой тяжести в бронированных руках.

— Дейя, хрогн аф Хелъвити![2] — пророкотал он на боевом жаргоне, врубаясь все глубже и сметая все на своем пути. Гуннлаугур чувствовал, как могучие мышцы его рук гудят от напряжения.

Противостоявшее им существо защищалось. Его действия были машинальными и беспорядочными, при этом тварь не переставала вопить. Голова, бывшая источником этих звуков, казалась гротескно маленькой для такого огромного тела. Из нутра монстра полезли новые отростки, блестящие и гладкие, похожие на зародышей. Из кожных пор вырастали полипы и взрывались облачками зловонного газа. По всей поверхности тела разверзлись неправильной формы пасти, они раздвигали кожу, демонстрируя концентрические ряды черных зубов.

Один из полипов разорвался прямо в лицо Хафлои. Кровавый Коготь отступил, хватаясь за забрало шлема и беспорядочно размахивая топором. Бальдр оказался зажат между двумя щелкающими пастями, и гора трясущейся жирной плоти нависла над ним, дрожа в ожидании возможности задавить его своей невероятной массой.

Ингвар сразу же прервал свою атаку и начал прорубать путь к Бальдру через изгибы желеобразного мяса с помощью своего змеящегося молниями клинка. Из-за этого наступление Вальтира лишилось напора, и мечнику пришлось отступить под напором целого леса трясущихся, покрытых ядовитыми шипами усиков.

Гуннлаугур заворчал. Натиск, созданный стаей, ослабевал.

«Голова. Скверну всегда нужно обезглавливать».

Он поднял взгляд, высматривая беснующийся и завывающий череп твари, который вращался, разбрызгивая слюну. До цели было порядка трех метров, и все это расстояние занимали оскаленные пасти и кошмарные жировые ткани.

— Направь меня Русс, — прошептал Гуннлаугур и, напрягшись, согнул ноги.

Поршни силового доспеха сжались, отвечая на физический и мысленный сигналы его тела. Космодесантник обхватил рукоять молота обеими руками. Древко вибрировало от накопленной оружием энергии, а по оголовку пробегали разряды.

Волчий Гвардеец прыгнул, используя всю свою сверхчеловеческую силу, увеличенную приводами доспеха. В полете он занес Скулбротсйор высоко над головой.

В последний момент бестия почувствовала опасность. Слепая голова повернулась в его сторону, пронзительно вереща от ненависти.

А потом Гуннлаугур приземлился. Громовой молот стремительно опустился, расплющив голову монстра и глубоко погрузившись в то, что осталось от верхней половины его тела. Было слышно, как трещат кости и лопаются органы. Визг резко оборвался, и на смену ему пришли тошнотворные шлепки взрывающихся водянистых пузырей из плоти и вонь сожженной энергетическим полем молота кожи.

Собственный вес тянул Гуннлаугура вниз. Он провалился внутрь твари, пробивая себе путь все еще пылающим Скулбротсйором. Сверху обрушились целые волны мутной и жирной жидкости, утягивая космодесантника все глубже, погружая в цепкое болото из мертвых тканей.

Он продолжал сражаться, но чувствовал, как на него сверху наваливается безголовая туша твари. По доспехам стекали потоки слизи, налипая на линзы шлема. Было похоже, что он свалился в океан жидкой грязи и требухи.

Давление нарастало. Гуннлаугур ощутил, как рукоять молота выскальзывает из ладони, и попытался удержать оружие. Поток жира накрыл его с головой. Космодесантник оказался погребен под огромной удушающей массой. Двигаться стало тяжело, все равно что плыть против течения. Он метался в ярости, но громогласные боевые кличи становились все тише по мере того, как гладкие комья плоти облепляли его шлем.

Затем, когда дело уже начало принимать дурной оборот, давление прекратилось. Окружавшие его стены вонючего жира внезапно задрожали, затряслись и начали разваливаться. Гуннлаугур услышал рев и вой, который издавали члены его стаи, пытавшиеся пробиться к нему. Он взмахнул молотом перед собой, с легкостью прорываясь через быстро распадающуюся массу окровавленных мышц и сухожилий.

Волчий Гвардеец смог вытащить голову. По шлему стекали комья слизи с кровавыми жилками. Он увидел, как Ольгейр прокладывает путь в его сторону. Великан использовал свою массу и силу, разрывая чудовище на куски.

Он делал это руками. От такого зрелища Гуннлаугур расхохотался, упоенный битвой.

— Хья, Тяжелая Рука! — заревел он, приветствуя появление тяжеловооруженного бойца, и с чавканьем поднял свой облепленный хрящами молот.

Потом он заметил и остальных. Вся стая прорубала и прорезала себе путь в его сторону. Не выдержав объединенных усилий космодесантников, останки громадного существа начали таять и содрогаться, превращаясь в пенистое, пузырящееся болото бесформенного жира.

Ольгейр протянул руку в латной перчатке Гуннлаугуру и вытянул его из объятий смердящей плоти.

— Это был грандиозный прыжок, веранги, — отметил он.

Гуннлаугур наконец-то оказался на свободе. Вся его броня была покрыта комьями слизи. Теперь, когда тварь рассталась с жизнью, эйфория от убийства быстро затихала, уступая место чувству новой опасности. Пол под ногами дрожал.

— Что с кораблем? — спросил он.

— Эта тварь и была кораблем, — мрачно ответил Бальдр, стоя по колено в пузырящейся луже жира, — нам надо уходить.

Истинность этих слов подтвердилась еще до того, как десантник успел договорить. Остатки плоти монстра начали стремительно чернеть, становиться жесткими и твердыми, словно их опалило пламенем. Усики, которые существо использовало для связи с оскверненным машинным духом корабля, лопнули, обрывая каналы управления.

Газовые светильники в потолке мигнули и погасли, погрузив мостик в темноту. В глубине корабля внезапно стих рев двигателей, потом возобновился и тут же снова прекратился, как будто у эсминца случился сердечный приступ. Ржавые трубы, идущие по блестящим стенам помещения, прорвались и стали заливать все вокруг маслянистыми потоками охлаждающей жидкости.

Гуннлаугур стряхнул с себя последние фрагменты сухожилий и начал двигаться.

— Как там щенок?

— Жить будет, — ответил Ингвар.

Он поддерживал Хафлои, когда стая начала отступать. Шлем Кровавого Когтя был сильно поврежден, через пробоину виднелась масса сырой, окровавленной плоти. Но новичок дышал, к тому же рана уже начала закрываться.

— Сможем добраться до «Цеста»? — спросил Бальдр.

Он оказался замыкающим, когда стая растянулась, выбежав с мостика в темные коридоры палубы.

— Посмотрим, — ответил Гуннлаугур, набирая темп, в то время как мостик начал судорожно трястись. — Но если не сможем, то молитесь, чтобы Старый Пес все еще управлял «Ундрайдером».

«Ундрайдер» был уничтожен, пронзенный разрушительным копьем энергии. Целые секции корпуса отделились, начисто срезанные лучом, и теперь медленно вращались и плыли в сторону планеты. Взорвался топливный бак, из-за чего пламенный вал прошелся по складским отсекам и нижним палубам, с яростью уничтожая штабели боеприпасов и энергетические ячейки.

Часть команды сумела добраться до спасательных капсул и покинуть умирающий корабль, несмотря на повреждения, нанесенные выстрелом из лэнс-излучателя. Облако крохотных судов, которые были просто каплевидной оболочкой из адамантия, вошли в атмосферу Рас Шакех, загораясь, словно факелы, и оставляя за собой огненный след на пути к поверхности планеты.

Ёрундур не видел ничего этого. Последнее, что он рассмотрел четко, — как силуэт Бьяргборна исчез во вспышке от проскочившего разряда электричества. Потом командная рубка обрушилась, разлетевшись ослепительно горячим облаком осколков хрусталя и мраморной крошки.

Доспех принял на себя большую часть удара, но и его обладатель не остался невредимым. Сервоприводы правой поножи деформировались, вдобавок он ударился левым запястьем обо что-то тяжелое при приземлении, пролетев двадцать метров. Приземление было зубодробительным. По хребту прошла волна боли, и Ёрундур на мгновение отключился.

После этого он двигался на автомате. Инстинкт выживания гнал его вперед, несмотря на затуманенный и вялый рассудок. Он выбрался из обломков мостика, каким-то чудом нашел полуразрушенные двери в задней части рубки и прополз через них. Вокруг завывала утекающая в пылающую пустоту атмосфера, неся с собой мелкие обломки. Ёрундур полз вперед, к нему постепенно возвращалась ясность мыслей. На ретинальном дисплее отображалась информация о повреждениях доспехов. Однако единственный параметр, который сейчас имел значение, — это герметичность брони, и она, похоже, не была нарушена. Дыхание старого Волка эхом отдавалось в шлеме, и он уже чувствовал жесткий привкус кислорода, переработанного системами жизнеобеспечения доспеха.

Новые звуки разрушения донеслись откуда-то из окутанных пламенем недр фрегата. Космодесантнику казалось, что все вокруг него пришло в движение: стены коридора тряслись, изгибались и деформировались. Дальше по коридору разорвалась обшивка на стене, за ней полыхало пламя пожаров. Ёрундур неуклюже поднялся на ноги и побежал. Удерживать равновесие на постоянно гуляющей палубе было тяжело, даже несмотря на сверхъестественное чувство равновесия космодесантника. Он ударился о ближайшую стену и отшатнулся от нее. Пол начал уходить из-под ног.

Старый Волк прыгнул, тяжело приземлившись на более надежный клочок настила, в то время как та секция, на которой он стоял, обрушилась вниз. Там, где когда-то были панели пола, теперь поднимались клубы дыма с искрами, заполняя узкое пространство коридора удушающим смогом.

— Хель, — выплюнул он, чувствуя, как тело протестует против попыток заставить его двигаться, — это нелепо.

Его осыпало обломками, но Ёрундур продолжал идти, хромая и шатаясь, иногда даже ползти вперед. По коридору он добрался до перекрестка, затем свернул в служебный тоннель, пересек просторный переход с обваливающимся потолком и зазубренными дырами в полу. Взрывы сотрясали стены и сливались в сплошную единую симфонию разрушения. Кругом валялись тела, упавшие друг на друга, застрявшие в заблокированных служебных люках, свисавшие с лестниц. Трупы начинали гореть, когда до них добирались языки пламени разраставшихся пожаров.

Когда Ёрундур добрался до нужного ему отсека, то едва узнал его. Синеватый огонь полыхал на оплавленных конструкциях входа. Один из внешних сегментов корпуса оторвался целиком, и в просветах виднелась головокружительная пустота. Космодесантник успел разглядеть, как в одном из них мелькнули звезды, частично скрытые пролетающими потоками обломков. Однако не было никаких признаков вражеского эсминца, и Ёрундур на какое-то мгновение удивился, почему их все еще не добили. Пол под ногами пошел рябью, как вода. Панели из прессованной стали изгибались, как пластиковые.

Несмотря на хромоту, он побежал по рассыпающемуся полу, огибая горящие баки с топливом. Корабль вокруг разваливался на куски. Десантник чувствовал, как его шаги становятся все легче, по мере того, как отказывали генераторы гравитации.

— Скитья! — Ругательство вырвалось, когда он, споткнувшись, покатился по палубе прямо в штабель ящиков для боеприпасов.

От удара ящики разлетелись в стороны. Неспособный преодолеть инерцию, Ёрундур полетел дальше и через полуоткрытые створки выкатился из коридора в огромный зал.

Там его потащило по большому открытому помещению со вспученным скалобетонным полом. Также можно было смутно разглядеть внушительный сводчатый потолок с зигзагами постепенно увеличивающихся трещин. В отсутствие воздуха все перемещалось плавно, словно в танце, — хореографическое разрушение в полной тишине.

Впереди лежала бездна космоса. Были видны звезды, на фоне которых пролетали, кружась, обломки корабля. Ёрундур добрался до внешней оболочки «Ундрайдера», за которой не было ничего, кроме чернильной пустоты.

На какую-то секунду ему показалось, что поток вытащит его наружу, выбросит с разваливающегося корабля и зашвырнет в открытый космос.

Старому Псу едва удалось избежать такой судьбы. Он, крякнув от усилия, уцепился здоровой левой рукой за заднюю кромку опоры шасси, мимо которой пролетал. Закованная в броню рука сжала металлическую стойку, что прервало его полет резким толчком. После остановки космодесантник начал взбираться обратно, пробиваясь через ураган обломков, летевших навстречу.

Подняв взгляд, он увидел нависавшую над ним знакомую серую кабину. Несмотря на свою огромную массу, машина уже начала съезжать в сторону разверзшейся бездны, а доковые зажимы, которые удерживали корабль на месте, изогнулись и начали разламываться.

Ёрундур скорчил гримасу и начал подтягиваться к входному люку.

— Даже не думай, дурной ублюдок, — процедил он через стиснутые зубы, — еще… нет…

Чумной корабль безжизненно дрейфовал в сторону планеты, постепенно ускоряясь. Сущность, наполнявшая его сердце жизнью, исчезла, и, как огромное тело, внезапно лишенное мыслительного центра, корабль погрузился в пучину безумия.

Ингвар бежал изо всех сил, поддерживая Хафлои на ногах и стараясь не отстать от остальных членов стаи. Все вместе они прорывались через искаженный лабиринт отвратительных внутренностей судна так быстро, насколько позволяли узкие пространства и ненадежный пол. Путь, по которому они пробрались на мостик, теперь был заблокирован яростным кислотным потоком, который исторгали из себя измученные недра корабля. Им пришлось пробиваться через узкие, похожие на капилляры коридоры палуб для экипажа.

Было сложно поверить, что этот корабль когда-то построили человеческие руки. Давным-давно, много тысяч лет назад, это была гордая махина из стали и адамантия с символикой Имперского Флота на позолоченном носу, а на мундирах смертных офицеров, командовавших кораблем, сверкала священная аквила.

После тысячелетий в объятиях скверны от этого образа осталось немногое. Каждый сантиметр поверхности был искажен и перекручен, так что нельзя было понять, для чего предназначались те или иные элементы. Корабль изменился, превратившись из машины в нечто, имеющее пугающую органическую форму. Узкие воздуховоды забились спорами, а на губчатых полах лежал толстый слой грязи. Все металлические балки и опоры были покрыты мощным слоем ржавчины. Оборудование, само по себе древнее и загадочное, превратилось в жуткие гибриды техники и органики с дрожащими мясистыми придатками, блестящими от стекающей по ним жидкости.

Даже разрушение корабля напоминало гибель живого существа. С провисающих потолков текла кровь, зазоры между разорванными секциями обшивки заполнялись гноем, распространявшимся, словно зараза по бородавчатой коже.

— От «Ундрайдера» нет сигнала, — отчитался Бальдр, перепрыгивая через растворявшийся с шипением фрагмент иола. — Вообще ничего.

Чумной корабль неожиданно резко накренился, отчего всю стаю ударило о мясистые стены. Узкий тоннель начал дрожать еще сильнее.

— Мне просто интересно, — спросил Вальтир, — как далеко мы сейчас от точки входа в атмосферу?

— Обязательно было об этом спрашивать? — проворчал Ольгейр.

Стая ускорилась, насколько это позволяли сделать изменчивые условия, в которых приходилось передвигаться. С каждым шагом вонь и ощущение скверны вокруг становились все сильнее.

Наконец они выбрались из тоннелей в большое помещение с куполообразным потолком. Оно находилось во внешних отсеках корабля, и одну из стен полностью занимало многогранное окно в форме гигантского глаза. Это, возможно, была обзорная галерея, построенная в те времена, когда на таких кораблях путешествовал не только военный экипаж.

Теперь же здесь был склеп, гниющая язва, воплощение мерзости. Распухшие трупы свисали с потолка на ржавых крючьях. Пол покрывал сплошной ковер опарышей, копошащихся на разлагающихся трупах, за которыми не было видно пола. Из гноящейся массы выступали белые черепа, едва видимые за облаками роящихся мух.

Когда космодесантники вошли в зал, гнилостные кучи зашевелились. Тела, завернутые в мантии из заплесневелой мешковины, повернулись им навстречу. Их головы были покрыты капюшонами, а лица скрывались под масками неестественно вытянутых противогазов. Глазные линзы светились в темноте желто-зеленым. Как и мутанты, с которыми воины столкнулись раньше, эти враги сжимали токсинное оружие в костлявых руках. Словно забыв о том, что их корабль уже обречен на медленное падение в атмосферу планеты, они захромали в сторону стаи Космических Волков, переговариваясь друг с другом свистящими, с придыханием, голосами.

— Убить их! — проревел Гуннлаугур, раскидывая ногами груды разлагающихся частей тел, мешавшие добраться до врага. — Убить их всех!

Снова заговорил болтер Ольгейра, разбрасывая оторванные конечности по всему залу. Они разлетались, кувыркаясь и подпрыгивая.

Ингвар не подчинился приказу. Десятки существ уже поднялись с пола, и еще больше только начинали шевелиться. Через некоторое время сюда со всего корабля сбредутся сотни мутантов, которые повылезают из всех вонючих щелей и помойных ям, привлеченные звуками битвы.

А у них заканчивалось время. Скоро корабль войдет в атмосферу планеты, и все на нем заполыхает. Гуннлаугур никогда этого не признает, но они не успеют добраться до «Цеста» вовремя. К тому моменту, когда первые языки пламени лизнут корпус эсминца, они все еще будут пробивать себе дорогу к штурмовому тарану.

Хафлои забился, пытаясь выбраться из хватки Ингвара. Несмотря на то что он по-прежнему был ослеплен спорами и истекал кровью, Кровавый Коготь хотел сражаться. Ингвар его не отпускал.

— Ублюдок, — невнятно пробормотал Хафлои слабым голосом.

Ингвар в очередной раз проверил показания нашлемных датчиков, надеясь обнаружить какие-то признаки того, что «Ундрайдер» выжил.

Ничего. Фрегат исчез. Сердце Ингвара упало. Гамбит Гуннлаугура был слишком рискован. Они должны были отступить, когда такая возможность еще была.

Он уже готов был сдаться и продолжить сражение, когда сенсоры внезапно что-то обнаружили. Десантник получал сигнал от быстро движущегося в их сторону объекта в космосе.

Манера полета была знакомой. Ингвар улыбнулся.

— Братья! — проревел он, подтаскивая Хафлои к громадному окну. — Нам нужно уходить! Немедленно!

Никто его не послушал. Они и не могли: вся стая была втянута в сражение с ордой жутких мутантов. Они были везде: слезали с висящих крючьев, выкапывались из-под груд расчлененных тел, вваливались в зал из боковых коридоров.

Ингвар повернулся к Хафлои и активировал поле Даусвьера.

— Задержи дыхание, щенок, — сказал он, — будет больно.

После чего Космический Волк взмахнул клинком и разбил смотровое окно. Энергетическое поле меча взорвалось, и металлическая рама проломилась. Затхлый воздух устремился в пробоину, разнося остальную часть окна на мелкие кусочки и унося содержимое склепа в открытый космос.

Ингвара вынесло первым. Он вылетел из корабля в кружащемся облаке хрусталя и металлических обломков, крепко держа Хафлои за разбитый шлем. Десантник изо всех сил сжимал края пробоины, пытаясь уменьшить потерю воздуха.

Сразу за ними полетел беспорядочный поток костей и трупной плоти. Посреди расходящегося облака разлагающегося мяса кувыркались мутанты, в панике хватая руками пустоту и пытаясь вдохнуть отсутствующий воздух через ставшие бесполезными маски. Вместе с ними вылетели и бронированные космодесантники, защищенные от потери кислорода и шока при выходе в открытый космос, но неспособные противостоять могучему потоку воздуха.

— Какого черта?! — закричал в коммуникатор Гуннлаугур. Судя по голосу, он задыхался от ярости, неуклюже кувыркаясь в пустоте. — Что ты творишь?

— Посмотри вверх, — спокойно ответил ему Ингвар.

К ним спускался «Вуоко», умело маневрируя на тормозных двигателях. Вокруг корабля мерцали лучи лазерного огня. «Громовой ястреб» завис над расползающимся облаком трупов, вращаясь вокруг своей оси, и раскрыл носовые двери десантного отсека.

— Вас шестеро, — донесся по коммуникатору кислый голос Ёрундура. Он буквально сочился раздражением. — Мне может потребоваться некоторое время. Во имя Русса, постарайтесь не дергаться.

В верхних слоях атмосферы планеты Рас Шакех падали два остова кораблей, оставляя за собой яркий пламенный след.

Один из них — «Ундрайдер», от которого остался не более чем полуразвалившийся набор плавящихся металлических пластин.

Вторым был чумной корабль. Его целостность не нарушалась, пока на корпус не обрушилась вся мощь нагрузки от входа в атмосферу. Опухшее днище начало светиться, сначала ржаво-красным, потом оранжевым и, наконец, ослепительно-белым. Вскоре после этого корабль взорвался, разбросав горящие обломки по небесам планеты.

Гуннлаугур наблюдал за тем, как сгорают корабли, с безопасного расстояния, из кабины «Вуоко». С тех пор, как их подобрали, он пребывал в мрачном расположении духа. Ему всегда было тяжело отходить после будоражащего кровь всплеска эндорфина во время битвы. На этот раз было вдвойне тяжко. Ёрундур чувствовал это и даже воздержался от резких комментариев. Они сидели в тишине и наблюдали, как далеко внизу кружатся и сгорают обломки разбитого судна.

Дух машины «Вуоко» посылал им предупреждения о неизбежном отказе системы, сердито мигая индикаторами на панели управления. Штурмовой корабль получил тяжелые повреждения от оборонных турелей вражеского корабля. Посадить его на планету уже будет достижением.

Вся стая была подавлена. Хафлои едва не погиб. Вальтир разделял гнев Гуннлаугура в отношении Ингвара, так как был уверен, что они успели бы добраться до «Цеста» вовремя. Бальдр и Ольгейр не сказали ничего по этому поводу, но даже Тяжелая Рука не смог найти повода для смеха после того, как их подобрали.

В каком-то смысле это была победа. Они были живы, а враг — нет. Но, учитывая случившуюся резню и то, что все могло закончиться весьма трагично, было сложно найти в себе силы, чтобы порадоваться.

«Он игнорировал мой приказ».

Гуннлаугур подавил эту мысль, понимая, к чему она приведет. С Ингваром они разберутся позже.

Волчий Гвардеец повернулся к Ёрундуру. В кабине сидели только они вдвоем, бок о бок. Все остальные находились в отсеке для экипажа уровнем ниже.

— Ну, — начал он, — рассказывай. Что это было?

— Только догадки, веранги, — ответил Ёрундур.

— Есть какой-нибудь сигнал с поверхности?

— По-прежнему ничего.

Гуннлаугур перевел взгляд на один из экранов «Громового ястреба», где прокручивались показания ауспика. Можно было различить очертания городов на поверхности планеты: разросшиеся промышленные зоны, паутину дорог и морщинистую массу горных хребтов. Кое-где пылали пожары, столбы дыма поднимались в атмосферу со всех участков населенных областей.

— Системы орбитальной защиты отсутствуют, — заметил он, — один корабль не смог бы их уничтожить. Должны были быть еще.

На лице Ёрундура отразился скепсис.

— Тогда почему их сейчас здесь нет?

— Они выполнили задачу, высадили десант, потом двинулись дальше. Мы же видели пустой гараж на эсминце. Он остался здесь, возможно, на страже, присматривать за штурмом планеты.

Ёрундур медленно кивнул:

— Может, и так.

Гуннлаугур внимательно изучал данные ауспика. Разрешения не хватало, чтобы разобрать детали, но общая картина разрушений на поверхности была очевидна.

— Там идет сражение, — сказал космодесантник, — движение. Я его вижу. Если мы не получаем данные, значит, передачу блокируют.

— Нужно приземляться, — ответил Ёрундур. — Мы теряем энергию. Скоро и сам корабль потеряем. Вот координаты посадки, которые нам выдали изначально.

Гуннлаугур рассмотрел изображения местности, полученные пикт-системами корабля. Ни них виднелось размытое темно-серое пятно города на фоне красной земли. Город был окружен двойным кольцом стен и чем-то похожим на мощные защитные сооружения в виде террас. Вокруг этих стен не было пожаров. Ближайшие признаки разрушения находились за сотни километров на юго-восток.

— Выглядит целым, — отметил Волчий Гвардеец, — сажай нас. Передай зашифрованный запрос на посадку по защищенному каналу. Я отправлю сюда Ольгейра, чтобы он сел на турели. Они нам, возможно, понадобятся.

Ерундур передвинул массивные рычаги управления, и разбитый нос штурмового корабля повернулся в сторону изгиба планеты.

— Чего нам ждать? — спросил Старый Пес, пытаясь разрядить гнетущую атмосферу.

— Понятия не имею, — ответил Гуннлаугур, откидываясь на спинку сиденья и затихая. — Я действительно не имею ни малейшего понятия.

II

Раненое сердце

Глава девятая

Сестра Уве Байола, по обыкновению, проснулась до рассвета и, как всегда, подошла к западной стене своей кельи.

В час темно-красных теней, когда дневная жара еще не наполнила воздух, ее разум был чист, а тело спокойно. Ритуал принес еще большее успокоение. Она всегда любила знакомые ритмы, механическую чистоту повторяющихся действий. Во времена невзгод они приобретали особую ценность.

Сестра отворила дверь из галового дерева и, мягко ступая, вышла на балкон. Глубокий вдох. Воздух уже разогревался. У него был песочный привкус.

Байола облокотилась на ограду балкона и почувствовала, как последние дуновения ночного ветерка пробегают по хлопковой ткани сорочки. Это было приятное, хотя и кратковременное ощущение. Несмотря на то что она выросла в мире под палящим солнцем и ее кожа, насыщенная меланином, была такой же черной, как доспехи ордена, привыкнуть к климату Рас Шакех так и не получилось. Что-то не то было с солнечным светом. Он обжигал, но не согревал, ослеплял, но не освещал.

Женщина склонила голову и рассеянно провела рукой по коротко остриженным волосам. Такие мысли и неуважение были недостойны.

— Очисти мою душу, — прошептала она, повторяя слова, заученные наизусть, вспоминая, как они выглядели на бумаге, когда она впервые их увидела.

Очисти мою душу,

Очисти мой разум,

Дай сил моему телу,

Пусть я смогу послужить,

Пусть моих сил достанет,

Пусть проживу с честью,

Пусть я умру не напрасно.

Эти слова были прекрасны. Они успокоили ее, как и всегда. Сестра Байола на секунду закрыла глаза, наслаждаясь предрассветной тишиной. Где-то вдалеке послышались кряхтящие «эрх-эрх», которые издавали когтеясгребы. Навстречу ей поднимались запахи города. Чувствовалось, как постепенно нагревается скало-бетон, сухие специи и горящее масло источают аромат, галовые деревья разворачивают свои острые листья навстречу восходящему солнцу.

Только в предрассветные часы город Хьек Алейя можно было назвать спокойным. Лишь огненно-оранжевый рассвет осветит западный горизонт, запустятся фабрики, начнут двигаться гусеничные вездеходы, гарнизоны опустеют и наполнятся вновь при смене караула.

Но пока можно было наблюдать за спящим городом, овеянным ночной прохладой, когда все трудности, невзгоды и кошмары отступали, а то и вовсе забывались.

Ее балкон находился высоко, у самой вершины Третьего шпиля собора Святой Алексии. Оттуда было хорошо наблюдать за всем городом. Глубокие карие глаза Сестры Битвы осматривали раскрывающийся внизу городской ландшафт.

Были видны узкие улочки плотно стоящих домов с черепичными крышами, которые создавали бессис темный лабиринт из свешивающихся карнизов. Ни одна магистраль в Хьек Алейе не шла по прямой. Когда сестра Байола впервые прибыла на планету, она решила, что такая организация инфраструктуры была случайностью. Только потом обнаружились тысячи суеверий, присущих людям на этой планете. Они считали, что прямая дорога привлекает духов, насылающих миражи. А на изогнутом пути им не найти пристанища.

Какими бы глупыми и, возможно, даже еретическими ни были эти верования, они так глубоко въелись в местную культуру, что все попытки их искоренить были давно заброшены. Байола знала, что де Шателен с радостью вычистила бы всю теологическую неопрятность с этой планеты: в конце концов, это же был храмовый мир. Но даже ей пришлось уступить при столкновении с вещами настолько глубоко укоренившимися и такими же вездесущими, как бесконечная красная пыль, которая вечно скапливалась под ногтями и оседала на губах.

К тому же народ Рас Шакех достаточно горячо почитал Императора. Им можно было простить некую эксцентричность, безвредную даже по мнению канониссы.

В любом случае сейчас, когда кошмар окутал планету, эти вещи перестали иметь значение. Байола протерла глаза и посмотрела на затянутый ржавой дымкой горизонт, гадая, когда же пустыня заполнится рядами марширующих солдат.

Скоро. Все стратеги говорили об этом, качая головой, после очередного анализа тактических экранов. С момента высадки экспансия врага была невероятной: иррационально быстрой и бессмысленно жестокой.

В юности, когда она только прошла посвящение в Орден Фамулус и ее отправили в космос на первые дипломатические задания, Байоле было тяжело видеть результаты работы архиврага. Она гадала, почему Император, всемогущий Владыка Человечества, допускал существование такого ужаса во вселенной. У него же должно хватить сил, чтобы уничтожить этого врага так же, как он когда-то уничтожил ересь своего величайшего сына.

Ошибочность этого суждения довольно быстро стала причиной ее наказания. Канонисса Рейх, ее первая наставница в ордене, не допускала двойных толкований.

— А чего ты хочешь, дитя? — требовательно спросила она тогда, вперив в юную послушницу колючий взгляд льдисто-синих глаз. — Раздольной жизни? Что тогда с нами будет, ты подумала?

Канонисса наклонилась к Байоле и ткнула ее в грудь бронзовым аугметическим пальцем.

— Мы разжиреем. Погрязнем в пороке. Конфликт позволяет нам оставаться сильными, крепкими, чистыми. Такими, какими мы должны быть.

В те дни Байолу было проще запугать. А Рейх производила грозное впечатление.

— Он создает Вселенную такой, какой она и должна быть. Приветствуй выпавшие на твою долю испытания, дитя. Приветствуй знание, что в пустоте таятся чудовища. Ведь без чудовищ не бывает героев.

Тогда эти слова было легко произнести и легко в них поверить. Сейчас, когда Байола наблюдала за восходом на обреченной планете, высказывание показалось пустым. Теперь запугать ее было сложнее, и она научилась думать своей головой.

Пусть проживу с честью,

Пусть я умру не напрасно.

Первый золотой луч пробился из-за далеких кряжей гор Джарла. Воздух почти сразу же стал горячее.

Она могла бы долго стоять на балконе и собираться с мыслями, прежде чем придет время приступить к своим ежедневным обязанностям. Когда бусина коммуникатора в ухе зажужжала, Байола наблюдала за тем, как янтарные лучи солнца озаряли горные вершины. Звонок вызвал раздражение.

«Слишком рано для вызова».

— Байола слушает, — ответила она, уходя с балкона и стряхивая с рук пыль, которая скопилась на ограде.

— Сестра-палатина, — раздалось в ухе. Это была Каллия, одна из помощниц де Шателен. — Канонисса требует вашего присутствия. Зал Галикона, через двадцать минут.

Байола улыбнулась. Как всегда, лаконично.

— Уже иду, — произнесла она. — Канонисса не сказала, с чего вдруг такая спешка?

Связь оборвалась. Каллия либо решила нагрубить, либо была чертовски занята. Второй вариант был более вероятным.

Байола вернулась обратно в келью. Помещение не могло похвастаться богатством обстановки: узкая койка без покрывала, молитвенный пикт Святой Алексии, обитый металлом сундук с одеждой и болтер, украшенный тканью с вышитыми на ней молитвами, висящий на вбитых в стену железных скобах.

Взгляд Сестры Битвы упал на оружие. Его внешний вид был уродливым и грубым. Даже несмотря на то что она оставила Орден Фамулус много лет назад и приняла путь Раненого Сердца, она так и не прониклась любовью к своему основному рабочему инструменту.

«Привыкай, — сказала она самой себе, стягивая сорочку через голову и начиная одеваться. — Он скоро тебе снова понадобится».

Когда Уве Байола появилась в Зале Галикона, там уже кипела бурная подготовительная деятельность. Это было необычно. С тех пор как начались бои, огромный церемониальный зал практически не использовался, его мраморная отделка была отдана на милость здешних условий: сухого воздуха и вездесущего песка.

Теперь же в помещении трудились сотни работников. Они полировали статуи, разворачивали длинные багровые ковровые дорожки, развешивали флаги с кровавой символикой Раненого Сердца, вышитой красной и золотой нитями.

При виде всего этого Байола почувствовала некоторое воодушевление. Она знала, кого они вызывали. Возможно, приглашенные все-таки добрались. Может, прибудет целая рота. Должно быть, это стоит увидеть. И их прибытие даже способно все изменить.

Канониссы нигде не было видно. Сестра Битвы поднималась по широкой лестнице, чувствуя, как первые струйки пота начинают скатываться по шее, пытаясь взглядом найти де Шателен в беспорядочно движущихся толпах народа.

Зал был отвратительным местом, вульгарной демонстрацией силы и потворства желаниям. Он плохо сочетался с продуваемой ветрами пустыней планеты Рас Шакех. Байола ненавидела его, как и де Шателен, и всех кто в нем работал. В отличие от белых построек, которые преобладали в городе, Зал был построен из темного с прожилками камня, который поглощал солнечный свет в течение дня, из-за чего внутри царила страшная духота.

Громада здания дисгармонировала с окружавшими ее более старинными постройками.

Кольца витых колонн поддерживали потолок из панелей, богато украшенных фресками херувимов и святых с молочно-белыми лицами. Сладкие ароматы из свисающих со сводов кадильниц распространялись по расписным помещениям здания. Золотые статуи героев стояли рядами в наполненных эхом нефах. Их лица с застывшим выражением меланхолии и самодовольства были обращены к звездным небесам в поисках вдохновения.

Орден не строил этот Зал. Это было детище кардинала Томойо-Кеча, возведенное семьсот лет назад на месте куда более подходящего этому месту аскетичного монастыря, который стоял с того момента, когда орден впервые пришел на Рас Шакех в тридцать седьмом тысячелетии. Никто не знал, какие средства потребовались, чтобы привезти такое количество драгоценностей в это изолированное место. Возможно, именно за свою экстравагантность Томойо-Кеч поплатился головой во время Иерикарских Зачисток, а может, за что-то иное. Подобные вопросы всегда были сложными.

Его наследие, однако, выжило. Цитадель Галикона, значительной частью которой являлся Зал, господствовала над горным городком Хьек Алейя, взгромоздившись на скалистые возвышения в самом сердце селения и выставляя себя на всеобщее обозрение с чрезмерно раздутым величием. Все дороги в городе рано или поздно приводили именно сюда. Они извивались паутиной узких мостовых и разворотов, но в конце концов выходили на площадь Триумфа, которая на двести метров возвышалась над охряными равнинами и постоянно раскалялась под палящими солнечными лучами.

Байола предпочитала проводить время в соборе, в своей вотчине, расположенной за внутренними стенами города, среди переполненных внешних жилых районов. Собор стоял там, где и должен был, поближе к нуждающимся в нем людям, позволяя священникам общаться с прихожанами вместо того, чтобы потеть в монументе сумасбродству Томойо-Кеча на вершине горы.

Байола протиснулась через толпу, пахшую человеческим потом и фимиамом, и наконец увидела канониссу.

Алексис де Шателен заметила подходящую сестру и резко кивнула в знак приветствия.

— Ты опоздала, — сказала она.

— Прошу простить меня, — ответила Байола, кланяясь. — На улицах много людей.

Де Шателен поджала губы.

— Молва уже разнеслась. Понятия не имею, как это произошло. Народ всегда обо всем прознает. Если бы мы могли использовать это и обратить их пронырливое любопытство во что-то полезное, то я бы не переживала за исход войны.

Канонисса была суровой, крепко сбитой женщиной. Серебристые волосы, неровно остриженные под прямоугольный боб, обрамляли жесткое лицо, состарившееся за время преданной службы длиною в жизнь. Ее губы стали тонкими, а кожа огрубела от возраста и солнечного света. Де Шателен с презрением относилась к косметической хирургии и потому выглядела на все свои сто сорок два года, однако ее движения были полны врожденной жизненной силы. Канонисса по-прежнему могла сражаться, а ее воля — Байола была в этом уверена — оставалась столь же несгибаемой, как и раньше. Она затмевала своим присутствием всех вокруг, высокая, худая как жердь, в полночно-черном доспехе с отделкой из светлого меха горностая и символом разбитого сердца, выполненным из жемчуга и рубинов.

— Они слышали даже больше, чем я, — признала Байола.

— Тогда я просвещу тебя, дитя, — сказала де Шателен. — Хвала Императору, на наш призыв ответили. Я уже практически отчаялась, но это было бы признаком недостатка веры, правда? Волки Фенриса прислали войска, как и обещал Великий Волк. Как раз вовремя. Они уже сразились с врагом и одержали победу. Мы отслеживаем их сигнал. Корабль прибудет в течение нескольких часов.

Байола сложила руки вместе и склонила голову. Целый поток эмоций накрыл Сестру Битвы: она начала отстраняться от мысли, что Волки могли не прийти.

— Сколько их? — спросила она.

— Не знаю. Боюсь, что немного. Но помни: один воин Адептус Астартес стоит сотни гвардейцев. А в части поддержания боевого духа их ценность куда выше. Они смогут убить столько врагов, что даже наши Целестины с ними не сравнятся.

— Да, я слышала об этом. Будем надеяться, что легенды не врут.

— Конечно не врут, — огрызнулась канонисса. — Я сражалась вместе с ними в прошлом. Следи за своими мыслями, палатина.

Байола поклонилась, извиняясь. Во время разговоров с де Шателен это приходилось делать часто.

— Я не хотела выказать неуважение, — произнесла она. — Но до этого мы служили с Льстецами, которые понимают наши пути и находятся в хороших отношениях со священными орденами Экклезиархии. А тут Волки. Я слышала о них… разные вещи.

Выражение лица де Шателен немного смягчилось.

— Да, я тоже. Да и кто не слышал? Но именно эти инструменты своей воли Император выбрал, чтобы помочь нам, поэтому, учитывая необходимость, именно они нам и нужны.

Прямолинейная вера канониссы иногда казалась Байоле трогательной, почти детской. Правда, признавать это, даже просто для себя, было опасно.

— Так и есть, — согласилась она. — Мне бы хотелось их увидеть.

— Тебе предстоит намного более серьезная задача. Я хочу, чтобы ты работала вместе с ними. Станешь нашим каналом связи. Надеюсь, возражений нет?

Байола почувствовала легкое удивление.

Конечно, но я…

Ты входила в Орден Фамулус до того, как присоединилась к нам, — отметила де Шателен. — Дипломаты. Я думаю, у тебя еще остались кое-какие навыки с тех пор. Они нам понадобятся.

Канонисса понизила голос и склонила голову, чтобы Байола могла ее слышать.

— Дела между Церковью и Волками не всегда шли гладко, — прошептала она. — Ты это знаешь, да и они не могли забыть. Я не дура, палатина. Я в курсе потенциального конфликта и хочу предотвратить его. Нам придется найти способ работать вместе, если не хотим погибнуть на этом пыльном куске камня.

Она положила свою латную перчатку на руку Байолы. Этот жест странно смотрелся в исполнении закаленной в боях женщины.

— Не подведи меня, Уве, — попросила канонисса. — Ты будешь тем голосом спокойствия, что наладит наш путь навстречу друг другу.

Байола сглотнула, внезапно почувствовав дискомфорт. Работа с Волками напрямую — это было не то, чего она ожидала. В отличие от канониссы, она давно свыклась с мыслью, что космодесантники не придут. Это было сложностью, которую, однако, она должна была предвидеть.

Байола поклонилась:

— Как Ему будет угодно.

Когда она подняла голову, де Шателен уже не смотрела на нее. В зале нарастало беспокойство. Снаружи, с площади, доносились крики гвардейцев на местном наречии хальеха — что-то о заходящем на посадку корабле над горизонтом.

— Раньше, чем я ожидала, — заметила де Шателен, устремив взгляд на богато украшенные входные ворота, как будто могла видеть сквозь створки. — Наверное, не стоит удивляться.

Канонисса глубоко вздохнула и отпустила руку Байолы.

— Готовься, палатина, — сказала она. — Волки близко.

Они одновременно и были, и не были такими, какими она себе их представляла.

Семеро Волков вошли через врата Зала, на ходу стряхивая пыль с доспехов. Де Шателен хорошо распорядилась тем немногим временем, которое у них оставалось, поэтому комната для приемов была настолько чистой и убранной, насколько это было возможно. Шеренги гвардейцев стояли по стойке «смирно» вдоль обоих нефов. Они отскребли со своей формы наиболее заметные куски грязи и пятна крови.

Рядом с ними находились отряды Сестер Битвы, производящие куда большее впечатление своей начищенной черной силовой броней. Глядя на них, Байола почувствовала прилив гордости. Некоторые из сестер вернулись с линии фронта всего несколько дней назад и принесли с собой рассказы о творившемся там ужасе. Они стояли навытяжку, ровным строем. Глаза смотрели только вперед, а на лицах не выражалось ничего, кроме твердой безмолвной решимости.

Де Шателен ожидала Волков в дальнем конце помещения. Широкие мраморные ступени вели к стоящему на возвышении трону с обивкой из кроваво-красной кожи, увенчанный безвкусным изображением ангелов и извивающихся змей. Канонисса предпочла не садиться на него, а встала у начала ступеней, облаченная в свой обычный боевой доспех. Рядом с ней собралась небольшая свита помощников, в которую входили Каллия и Байола.

Байола наблюдала за тем, как приближаются Волки. Ее поразило, что в их присутствии она слегка дрожит от беспокойства. Это был не настоящий страх, а скорее напряжение, как в предчувствии неминуемого нападения. Воины в серых доспехах излучали практически осязаемую угрозу. Она чувствовалась в их манере движения, буквально стекала с рук и ног, подобно мускусу, повисала в воздухе.

Сестра Байола изучала их, пока они шли, переводя взгляд с одного воина на другого, впитывая всю информацию, какую могла, и раскладывая ее по полочкам в голове так, как ее учили.

«Наблюдай, запоминай. Примечай слабые стороны и ищи сильные».

Было очевидно, кто из них являлся предводителем. Он шел скользящей походкой бывалого бойца, облаченный в доспехи, из-за которых космодесантник казался настоящим великаном. Волк был без шлема, и на его лысой голове виднелись племенные татуировки, спутанная седая борода спадала на бронированную нагрудную пластину. Волосы казались грязными, как будто их окунули в ведро с кипящим салом, а потом дали каплям высохнуть.

Они все были измазаны в грязи, и от них несло гнилым мясом. На выщербленных доспехах виднелись пятна крови, жира и сажи. Они были косматыми великанами с мрачными лицами, кроме одного. Воин с огненно-рыжими волосами и свежей раной поперек лица казался самым молодым из них. Он даже, возможно, сошел бы за нормального человека.

Она полагала, что Волки будут выглядеть дико, ожидала услышать рокочущий визг силовой брони, увидеть болтающиеся тотемы из костей, висящее за плечами оружие с искусно нанесенными рунами.

Но Байола не была готова ни к их запаху, ни к с исходящей от них чистой воинственности и не ожидала увидеть угрюмую жестокость в янтарных глазах.

Это были настоящие звери, которых не могла скрыть маска человечности. Тонкий слой цивилизованности едва скрывал таившихся внутри чудищ.

Она по старой привычке задалась вопросом, почему благой Император допустил и благословил их существование.

Ответ нашелся почти сразу: «Потому что они нужны».

Байола заметила, что один из воинов не такой, как остальные. Его глаза были серыми, а не золотистыми. На нем не было шлема, но лицо также покрывали шрамы и племенные отметки. Шел он более прямо, в нем было меньше самодовольства. Он казался сдержанным, погруженным в себя. Остальные же совершенно открыто демонстрировали свою истинную грозную суть, наслаждались чувством собственного превосходства.

Сероглазый волк этого не делал.

Когда-то давным-давно, когда она еще служила в своем старом ордене, Байола видела отряд Ультрамаринов, сопровождавший свиту инквизитора. Тогда она преисполнилась благоговейного страха. Впечатление производили их дисциплина, уверенность, собранность. Манера поведения сероглазого воина немного напоминала о тех космодесантниках, что было странным. Ей стало интересно, заметил ли это кто-нибудь еще и что думает его стая? Такие малозаметные сигналы тяжело распознать и легко пропустить.

Предводитель остановился перед де Шателен. Вблизи он выглядел невероятно. Гора жестокой энергии, закованная в грязный керамит.

— Я Волчий Гвардеец Гуннлаугур, — представился он, — из Великой роты Рагнара Черной Гривы, из Своры Фенриса.

В его грубом, наполненном скрипучим ворчанием голосе ощущалась затаенная угроза.

— Мы приветствуем тебя, сын Фенриса, — ответила де Шателен сухо и четко. Если канонисса и ощущала себя неуютно в его присутствии, то ничем этого не выдала. — Мы благодарим Великого Волка за то, что он прислал вас. Мы благодарны вам за то, что вы пришли.

Гуннлаугур фыркнул:

— Хорошо, что вы нам так рады. Корабль на орбите был не очень приветлив.

— Вы уничтожили его, — сказала де Шателен, — и оказали нам этим огромную услугу. Мы не забудем вашей достойной победы.

— Победы? Я потерял свой корабль. Это большой позор для меня. Мы не ожидали боя при высадке.

Канонисса склонила голову, извиняясь.

— Нам известно об этом, — произнесла она. — Если бы была какая-то возможность предупредить вас…

— А ее не было?

— Если бы могли дотянуться до вас и помочь, неужели вы думаете, что мы бы этого не сделали?

Байола восхищалась навыками де Шателен. Канонисса говорила ровным голосом, спокойно отражая прямые нападки Волка. Нелегко было ругаться с тем, кто не поддавался на провокации.

Гуннлаугур долго сверлил ее взглядом, примеривался, оценивал. Байола не удивилась, если бы он начал принюхиваться.

— Расскажи, что здесь случилось, — наконец сказал он.

— Боюсь, вам это не понравится, — заметила канонисса. — Вы прибыли в самый разгар войны, Волчий Гвардеец. До вашего появления я бы сказала, что у нас нет шансов на победу. И даже сейчас я не смогу с уверенностью объявить, сколько еще нам осталось.

Казалось, Гуннлаугура не сильно обеспокоили эти слова. Даже наоборот: Байола заметила, как что-то похожее на азарт мелькнуло в волчьих глазах.

— Теперь мы здесь, — заявил он. — Всякое может случиться.

Затем беседующие переместились в личные покои канониссы. Членов караула распустили и отправили обратно по баракам и бункерам, где и они смогут обсудить только что увиденное. Лишь де Шателен и ее окружение — десяток офицеров и чиновников — и семеро членов стаи Гуннлаугура разместились в полностью экранированном от внешнего мира помещении за помостом.

Комната была украшена не так кричаще, как главный зал, хотя там были стулья с золочеными спинками и полированный стол, изготовленный из драгоценного темного дерева, которое не росло на Рас Шакех. Картину дополняли простые гладкие стены и пол из простого камня. Солнечный свет попадал в комнату через ряды полузакрытых окон. Пробивавшиеся даже сквозь закрытые занавеси ослепительные лучи усиливали жару в и без того душном помещении.

Группы заняли места по разные стороны стола. В комнату принесли самую крупную и крепкую мебель, какую сумели отыскать, но Волки все равно, казалось, испытывали смущение и неловкость, рассаживаясь. Это выглядело почти комично. Байола догадалась, что космодесантники предпочли бы стоять, но настаивать на этом не решились.

В каком-то смысле они по-своему старались идти навстречу. Это вселяло определенную надежду.

— Итак, ситуация следующая, — начала де Шателен, сложив руки на столе. — Льстецы покинули свои позиции на этой планете шесть месяцев назад. К тому времени прикрытие, которое они нам обеспечивали, было полностью номинальным. Бывало, что проходили месяцы без сколько-нибудь значимого ударного отряда в пределах досягаемости. И я, и магистр ордена были недовольны ситуацией, но легкого решения не существовало. В субсекторе Рас около тридцати девяти обитаемых миров с совокупным населением порядка девяноста миллиардов душ. Поэтому он считается заслуживающим не просто беглого внимания. Однако у Льстецов много различных задач, и, как мне кажется, они не очень любят гарнизонную службу. Возможно, другие ордены разделяют их чувства в этом вопросе.

Гуннлаугур внимательно слушал. Байола наблюдала за тем, как он впитывает информацию. Она знала, что космодесантники обладают эйдетической памятью. В то же время до нее доходило много разных рассказов о космодесантниках, и далеко не все из них могли претендовать на истинность.

— Вы должны быть в курсе планов по использованию данного субсектора как точки сосредоточения войск перед началом нового Крестового похода в утраченный космос, — продолжила канонисса. — Когда я в первый раз услышала об этой идее, то поняла, что процесс организации подобного мероприятия займет не одно десятилетие. Тем не менее благодаря этой идее нашу систему, так сказать, нанесли на звездные карты, что помогло мне в организации более серьезной защиты. В архивах были найдены древние договоры между субсектором Рас и Фенрисом. Мои схолиасты сообщили, что соглашения утратили силу. Я сказала, что попробовать все равно стоит.

Неожиданно Гуннлаугур улыбнулся. Проявление эмоций на его лице выглядело любопытно. Челюсть Волчьего Гвардейца была удлиненной, с чрезмерно развитыми зубами. Особенно выделялись клыки. Его улыбка оказалась больше похожа на собачий оскал: губы оттягивались назад, а клыки, наоборот, подавались вперед.

Даже выражение веселья в исполнении Волков больше походило на вызов.

— Мои приготовления оказались не напрасными, — произнесла де Шателен. — Мы не защищены здесь от пагубного влияния ереси и мятежа. Проблема усиливалась, и мои сестры не знали отдыха в последние несколько лет. Мы уничтожали одно гнездо, но тут же появлялось следующее. Эти еретики поклоняются болезням. Я видела, как люди сами заражают себя смертельными заболеваниями и упиваются процессом собственного разложения. Очарование этого действа мне понять не удалось, но мы же живем в падшей галактике, правда?

При упоминании чумных культов Волки начали тихо переговариваться между собой.

— Еретики, — резюмировал Гуннлаугур. — Это они развязали войну.

— Нет, не они. Они доставляли нам проблемы, но мы не позволяли им процветать в течение долгого времени. Не надо думать, что у моих Сестер не хватит духу использовать огнеметы, Волчий Гвардеец.

На лице Гуннлаугура снова появилась улыбка. Несмотря ни на что, казалось, что они с канониссой находят общество друг друга приемлемым.

— Враг появился из-за пределов субсектора, — пояснила де Шателен. — Культы только готовили для них плацдарм. Корабли, должно быть, вошли в систему до того, как мы направили вам свою просьбу о помощи, но в тот момент мы и понятия не имели об их присутствии. Флот был значительным, а наши защитные системы настолько несовершенны и неукомплектованы, что у нас не оставалось и шанса. Мы быстро лишились всей орбитальной обороны. Нам удалось подготовить города к бомбардировке. Мы сочли, что они пришли ради разрушения, но ошиблись. Враг высадил войска, их количество нам неизвестно, и большая часть флота продолжила движение. Корабль, который вы встретили на орбите, был единственным, кто остался. Другие, должно быть, уже бесчинствуют по всему субсектору.

Байола заметила, что выражение лица канониссы стало строже, задумчивее. Она несла ответственность за ведение войны на своих плечах, и разрушение вверенного ей мира сильно тяготило женщину. Тот факт, что на каждом этапе она все делала абсолютно правильно, ничего не менял. У де Шателен были высокие стандарты, и она не делала для себя исключения.

— Все случилось так быстро, — продолжила она, разговаривая уже скорее сама с собой. — Слишком быстро. Они уже заполонили наши наиболее важные промышленные районы. Потеряны основные центры сосредоточения населения и производства. Есть небольшие очаги сопротивления, но мы каждый день получаем все новые сообщения о капитуляции. Планета погружается во тьму. Две недели назад я приказала всем оставшимся войскам отступать в эту область. У нас пока получалось удерживать город, но все здесь знают, что враг в конце концов придет за нами.

Канонисса сухо улыбнулась:

— Вот на такую планету вы приземлились. Я хотела бы показать вам образцовый храмовый мир, один из тех, с которых легионы Императора начнут свой путь к новым завоеваниям. Поверьте, мне жаль, что этого не случилось.

Гуннлаугур откинулся на спинку опасно хрустнувшего при этом стула. Он отхаркнул комок слизи из горла и сплюнул его на пол.

— Война следует за нами по пятам, — сказал он. — Если честно, нам нравится такой порядок дел. Без нее нам быстро становится скучно.

Советники де Шателен выглядели разочарованными. Байола понимала, почему. Им всем пришлось перенести немало невзгод, а рассевшийся перед ними дикарь относился к этому несерьезно.

Сестра перехватила взгляд сероглазого воина, который сидел дальше всех остальных членов стаи. Байола заметила, что он смотрит прямо на нее. Она быстро отвела взгляд, чувствуя одновременно раздражение и замешательство.

«Он изучает меня так же, как я изучаю его. Может быть, и я кажусь ему чужой среди своих, каким он кажется мне?»

— Если вы жаждете войны, то на Рас Шакех сможете насладиться ею вдосталь, — продолжила де Шателен. Ее лицо снова посуровело. Канонисса не терпела легкомысленного отношения к чему-либо. Когда так относились к ужасам, обрушившимся на мир под ее защитой, это граничило с тяжким оскорблением. — Однако я, возможно, не смогла точно поведать о масштабах того, с чем мы столкнулись.

Канонисса повернулась к Каллии.

— Покажите запись с Жедая, — попросила она. — Она сможет наглядно все продемонстрировать.

Каллия кивнула, поднялась со стула и подошла к установленному на стене проектору. Пока она настраивала оборудование, окна полностью закрылись ставнями. На дальней беленой стене комнаты появилось пикт-изображение.

— Мы получили этот материал шесть недель назад, — пояснила де Шателен. — Запись сделана защитником завода по переработке руды в поселении Жедай в пятистах километрах к югу отсюда. Я не знаю, почему он сделал ее и каким образом она уцелела. Возможно, он решил сохранить информацию о том, что случилось, или, может быть, враги желали, чтобы мы знали, на что они способны. Сначала я хотела уничтожить запись, но потом передумала. Зрелище не из приятных, но, я уверена, вам не привыкать.

Как только женщина закончила говорить, началось воспроизведение. Изображение тряслось и размывалось при движении, как будто съемка велась с установленного на шлеме пиктера. Картинка была темной и зернистой, что указывало на использование приборов ночного видения.

До этого момента Байола не видела запись. У нее была такая возможность, когда видео только появилось в их распоряжении, но Сестра Битвы не воспользовалась ею, догадываясь, что увидит на экране. Теперь она ерзала на стуле, глядя на происходящее с тяжелым сердцем. Ей не очень хотелось продолжать просмотр.

Через несколько секунд добавилась звуковая дорожка. Послышалось человеческое дыхание, тяжелое и полное страха. Изображение металось из стороны в сторону, когда человек поворачивал голову. Камера выхватывала картины ночного промышленного комплекса: путаница труб, ряды генераторных катушек, громадные башни градирен. Темное небо было затянуто плотным, жирным дымом, какой испускает горящий прометий.

Человек с нашлемным пиктером бежал, из-за чего картинка дрожала и дергалась. Рядом с ним двигались другие люди в форме гвардии Рас Шакех. У всех в руках были зажаты лазганы.

— Император святый, — бормотал солдат, втискивая слова литании между судорожными вдохами. — Император святый. Император святый.

Было неясно, куда бегут эти люди. На заднем плане слышались звуки взрывов. На записи они казались нечеткими и приглушенными, но для запечатленных на ней солдат, безусловно, были оглушающими. Добавились новые крики, полные недоверия и страха.

— Император святый. Император святый.

Гвардейцы начали стрелять. Яркие лучи лазерного огня перегрузили оптику камеры, и картинка покрылась сетью помех. Когда изображение восстановилось, солдаты снова бежали, на этот раз куда быстрее. Что-то мелькнуло на экране на какую-то долю мгновения: оплывшее лицо где-то далеко в темноте, мертвецки-бледное, ухмыляющееся, приближающееся к гвардейцам.

— Император святый. Император святый.

И без того тяжелое дыхание солдата стало более торопливым и сбивчивым. Полыхнули новые вспышки лазганов.

Неожиданно камера развернулась. Из тумана показалась полуразрушенная стена с зияющими черными дырами от разорвавшихся снарядов. Непонятные фигуры двигались в тенях, дергаясь, качаясь и что-то бормоча.

— Граната! — раздался крик одного из гвардейцев, который находился за пределами видимости.

Человек с камерой бросился на пол. Динамики наполнились шипением статики из-за того, что взрыв перегрузил аудиоаппаратуру шлема. Солдат снова начал двигаться. Звук восстановился. Гвардеец хныкал от страха.

— Император… святый… Император… святый…

За спиной кто-то закричал. Это был вопль животного ужаса, пронзительный и резкий. Солдаты рванули со всех ног, разорвав строй, паля во все стороны. Под ногами то и дело попадались взрывные кратеры. Бегущие люди перекатывались или перепрыгивали через них. Один из солдат упал. Объектив камеры на какую-то секунду выхватил его лицо, побледневшее от ужаса.

— Не бросайте меня! — проскулил он.

Что-то с паучьими лапами ползло у него по ноге.

— И-имп… ператор… С-святый!

Отряд не остановился. Они пробивались через что-то похожее на разрушенный бомбардировкой мануфакторий. Громадные станки все еще работали, щелкали и вращались в темноте. Снова послышались вопли, на этот раз целый хор. Казалось, что они доносятся сразу отовсюду, из каждого рта, отражаясь от щербатых остатков стен.

Что-то свисало с потолка, вращаясь в пыльном тумане. Камера на несколько секунд повернулась в сторону, и на экране появились свертки в форме человеческих тел, подвешенные на ржавых крючьях. Какие-то дергались, словно марионетки, иные просто влажно поблескивали.

— И-и-им… Имп…

Распухшие, ухмыляющиеся чудовища появились из теней. Огонь лазганов смог свалить некоторых из них с булькающими шлепками. Но враги все прибывали. Мерцающий свет падал на опухшие лица, растянутую кожу, которая держалась на металлических штифтах. По мере приближения твари смеялись низким, горловым смехом.

— Хур-хур-хур.

Теперь пиктер трясся так сильно, что трудно было различить происходящее. Вероятно, чудовища подобрались вплотную. Все смешалось в нечеткую последовательность жутких изображений: разрезанная плоть, выдавленные глаза, вскрытые животы.

В какой-то момент картинка стала четкой. Весь экран заполнило собой демоническое лицо. Существо хохотало так сильно, что разорвало себе рот. Безумные глаза твари, желтые, как у кошки, истекали гноем. Чудовище протянуло вперед руку с похожими на иглы когтями. Где-то поблизости завыла циркулярная пила.

— Им-! Имп-! Свя-! Ааа! Нннгх!

Яростная литания гвардейца превратилась в резкий, нарастающий крик. На линзу пиктера брызнула кровь, окрасив изображение. Камера яростно тряслась, повторяя движения, которые в агонии совершал ее хозяин.

А затем она отключилась. На экране появилась мельтешащая пелена белого шума.

Через несколько секунд изображение восстановилось. Оно раскачивалось из стороны в сторону, словно какой-то медлительный маятник. Из-за крови на объективе все было мутным и трудно различимым. Съемка велась с более высокой точки, как будто пиктер был подвешен высоко над землей. На экране был виден мануфакторий, кишащий движением. Сотни вражеских солдат сновали между станками, словно тараканы. Они перелезали друг через друга, кричали и подпрыгивали. Огромные искаженные существа двигались среди них с раздутыми животами и светящейся мертвенным светом плотью.

Что-то еще приблизилось к объективу. В линзу уставился единственный глаз, расположенный в центре ржавого шлема с выпирающими из челюсти бивнями. Из тумана появились массивные наплечники, покрытые глянцевыми петлями внутренностей. Можно было различить лезвия двух тесаков, блестящие от постоянно стекающей по ним жидкости.

На какой-то момент бронированный титан замер, просто глядя в объектив. Затем протянул руку. Последнее, что было на записи, — это заляпанная кровью латная перчатка, хватающая линзу.

Дальше только белый шум.

Каллия выключила запись. Ставни на окнах поднялись вверх, и комнату снова залило солнечным светом.

Байола взглянула на свои ладони. Они были влажными от пота.

— Вот с этим сражаются наши войска, Волчий Гвардеец, — произнесла де Шателен. — Их можно назвать героями только потому, что они поднялись и стали сражаться. Вы согласны?

Гуннлаугур бросил на нее пристальный взгляд. Казалось, что увиденное его все же немного тронуло. По мнению Байолы, это делало ему честь.

— Да, согласен, — ответил он.

Все в комнате были подавлены. Один из советников де Шателен, ученый по имени Арвиан Ному, крепко ухватился за край стола, чтобы не упасть.

— Тварь, которая появилась в конце, — произнес Гуннлаугур. — Вы знаете, что это такое?

— Знаю, — ответила канонисса.

— Сколько их высадилось?

— Это наше единственное подтвержденное свидетельство.

Гуннлаугур фыркнул. Его ноздри раздувались, казалось, что он задумался о чем-то.

Ваши солдаты не смогут его убить, — сказал он.

Де Шателен кивнула:

— Я знаю. Надеюсь, что ваши справятся.

На этот раз, к удивлению Байолы, Волчий Гвардеец не улыбнулся. До настоящего момента его небрежная самоуверенность казалась неисчерпаемой.

— Мы можем убить все что угодно, — ответил он. — Для этого мы и нужны.

Гуннлаугур повернулся к одному из своих бойцов, убийце с изящным лицом, за плечами которого висел длинный меч. Десантники обменялись многозначительными взглядами.

— Все зависит от того, сколько их, — подвел он мрачный итог.

Глава десятая

Три часа спустя, когда солнце было уже высоко в небе, Вальтир поднимался по узкой винтовой лестнице, задевая наплечниками стены. Наконец он добрался до небольшой квадратной платформы на вершине одной из многих башен Галикона. Во все стороны разбегался город с пригородами, разместившимися на длинных, изломанных горных отрогах. Затем начинались многокилометровые просторы голых красно-желтых равнин. Линия горизонта была нечеткой, скрытой за бледной завесой серой пыли.

Небо на Рас Шакех было глубокого и чистого синего цвета, а земля — тускло-оранжевой, как ржавое железо. Все мерцало под пульсирующей, неослабевающей жарой. В воздухе не было ни малейшего намека на ветерок, не пели птицы, не было слышно зверей.

Космодесантник подошел к зубчатой стене, обрамлявшей платформу. Там уже стоял Ольгейр и всматривался в открывающийся перед ним вид, ухватившись за край стены огромными ручищами.

— Все спланировал, великан? — спросил Вальтир, подходя ближе.

Ольгейр ответил не сразу. Янтарные глаза огромного Волка рассматривали путаницу улиц далеко внизу. Потрескавшиеся разбитые губы беззвучно двигались, словно рассчитывая углы, определяя силу и численность.

Галикон пристроился в самой верхней точке горного поселения. За его стенами лежал верхний город, упорядоченный массив часовен с выложенными красной черепицей крышами, памятников, жилых и административных блоков. В тенистых дворах росли целые рощи деревьев с листьями, похожими на копейные наконечники, под их сенью журчала текущая вода. Символ Раненого Сердца виднелся на стенах крупных зданий и неподвижно свисающих флагах. Несколько посадочных площадок, окруженных батареями защитных лазеров и ангарами для сервиторов, располагалось между плотно размещенными зданиями. На одной из них стоял «Вуоко», все еще дымящийся, едва ли готовый к полетам.

По внешнему периметру верхнего города было кольцо высоких толстых стен. Через каждые пятьдесят метров располагались защитные башни, ощетинившиеся стволами лазпушек и вращающимися ракетными установками. Только одни ворота вели за периметр стен: Врата Игхала — грубый бастион из гранита и адамантия, мрачной громадой нависавший над западной частью Галикона. Врата сами по себе были небольшой цитаделью, жуткой, угловатой и угрожающей. Вся поверхность укрепления была усеяна стволами орудий, так же как и башни по обе стороны от бастиона. Некоторые из наиболее внушительных стволов, похоже, были недавними дополнениями, реквизированными с не устоявших перед врагом укреплений и установленными здесь в ожидании битвы, которая, как все знали, рано или поздно начнется.

За Вратами Игхала находился узкий мост, протянувшийся через засыпанный обломками скал овраг с отвесными склонами. Эта расселина была естественного происхождения и окружала весь верхний город, создавая границу между двумя районами поселения и увеличивая высоту внутренней стены. Расселина была слишком глубокой, чтобы пехота могла преодолеть ее без специальных средств, к тому же ее склоны идеально простреливались с защитных башен. Вальтир одобрительно хмыкнул при виде этих укреплений. Такой огневой мешок станет серьезным препятствием для любой армии.

На дальней стороне ущелья раскинулся нижний город, намного больший по площади, с гораздо менее прихотливыми постройками. Там, в тесноте плотно прижатых друг к другу жилых блоков, проживала основная часть населения Хьек Алейя. Город располагался на нескольких террасах, и на каждой находился отдельный многоярусный район, кипящий жизнью. Крупных транспортных магистралей там было мало. По большей части улицы были узкими, кривыми и запутанными.

Лишь некоторые здания выделялись в этом хаосе каменных построек за пределами внутренних стен. Только одно по-настоящему привлекло внимание Космического Волка: собор Святой Алексии, готическая базилика с тремя шпилями, украшенными горгульями. Тройная корона собора резко выделялась в прозрачном воздухе и отбрасывала длинную тень на расположенные внизу здания.

Еще дальше был виден казавшийся крошечным из-за расстояния внешний периметр стен. Так же, как и внутреннее кольцо, он был усеян защитными башнями и огневыми позициями. Вторые грубые бронированные ворота с орудиями защищали внешний рубеж обороны, подобно Вратам Игхала.

Дальше не было ничего, кроме сухих кустарников, постепенно теряющихся в пустыне ржавого цвета. Единственная дорога уходила четко на запад. Ее разбитое скалобетонное полотно было иссечено пылевыми бурями.

Вальтир внимательно и неторопливо осмотрел окружавшие его пейзажи.

— Это не крепость. — Наконец донесся голос Ольгейра.

— Нет, — согласился Вальтир. — Не крепость.

— Знаешь, сколько у нас войск?

— Сколько?

— Тридцать тысяч регулярных гвардейцев, несколько тысяч ополченцев. Менее сотни Сестер Битвы. Несколько десятков танков и шагоходов. Один сломанный «Громовой ястреб». И мы.

Вальтир кивнул, оценивая услышанное. Это было все, что осталось от сил обороны планеты после всего нескольких месяцев войны. Хвастать тут было практически нечем.

— А если вооружить гражданских? — предложил он.

— Их уже вооружили, — ответил Ольгейр. Тон, которым это было сказано, выдавал мнение космодесантника относительно пользы такого решения. Громадный воин облокотился на парапет, отхаркнул и сплюнул вниз комок слизи. — Я видал астероиды, которые были лучше защищены, — подвел он итог.

— Мы должны напасть сами, — сказал Вальтир, осматривая горизонт. — Пускай они истекут кровью прежде, чем доберутся сюда.

Ольгейр хмыкнул, соглашаясь.

— Гуннлаугур уже планирует такой вариант. Канонисса недовольна. Она хочет, чтобы все сидели за стенами и ждали, пока враг сам не придет сюда.

Вальтир посмотрел вниз, на внутреннее кольцо оборонительных сооружений.

— Возможно, мы могли бы удержать этот верхний уровень, — задумчиво произнес он. — Мост узкий, а стены кажутся крепкими. Но внешние рубежи… Я не уверен.

Ольгейр кивнул:

— Мы никак не сможем удержать периметр. Линия обороны слишком протяженная, а стена очень низкая. Но она все равно хочет попробовать. Они не сдадут собор без боя.

Вальтир не мог винить Сестер Битвы за это. В конце концов, это был их собор.

— В таком случае нам нужно будет расчистить здесь немного места. Мы ничего не сможем протащить по этим улицам.

— Ага, — согласился Ольгейр. — Я как раз над этим думал. У них есть землеройная техника и куча рабочих. Нам нужны траншеи, в которых можно развести огонь. Враг точно будет валить на нас толпами. Мы перебьем тысячи его солдат, если все пойдет по плану.

Вальтир не озвучил своих мыслей.

«Этого будет недостаточно».

— У них есть авиация? — спросил он.

— Похоже, нет.

— Уже что-то.

Космодесантники снова замолчали. Вальтир чувствовал, что потеет под безжалостным светом местного солнца. Он мог бы надеть шлем и позволить системам доспехов отрегулировать температуру, но это казалось признанием собственной слабости. Де Шателен говорила, что большая часть боев на Рас Шакех происходит ночью, и теперь он понимал почему. Даже проклятым было тяжело наступать по такой непрерывной жаре.

— Знаешь, что я тебе скажу, Тяжелая Рука, — наконец произнес Вальтир. — Я уже ненавижу это место.

Ольгейр усмехнулся:

— Настолько плохо?

Вальтир задумался на несколько секунд.

— Вообще — да, — сказал он, позволяя своему раздражению выплеснуться наружу. — То есть что за Хель происходит? Эта планета просто кусок камня, а сверху болото. Если мы погибнем здесь, то мне хотелось бы знать, за что? Об этой битве не сложат саги. По крайней мере, достойные. Почему вообще хоть кто-то должен сражаться за это место?

Ольгейр пожал плечами.

— У меня нет ответов, брат, — сказал он, — но ты же видишь все то же, что и я. Это не простой налет: они пришли сюда, чтобы захватить планету. И другие тоже. Это организованная операция. В ней прослеживается стратегия.

— Что они могут искать на этой планете?

— Что-то такое, ради чего стоит отправлять целый флот. Сдается мне, они хотят оккупировать субсектор.

Вальтир покачал головой. Обычно Ольгейр рассуждал верно, но в этот раз, казалось, он ошибался.

— А Сестры Битвы? — Космодесантник сменил тему разговора. — Они посылали сигнал бедствия?

— По их словам, они делают это уже не одну неделю подряд, — ответил Ольгейр. — Однако нельзя сказать, смог ли хоть один из них пробиться за пределы системы. К тому же от нас до любого другого места, где есть армия, месяцы пути. — Великан мрачно усмехнулся. — Смирись, мы тут сами по себе.

Вальтир отошел от ограждения и потянулся, разминая мышцы рук.

— Тогда мне нужно выбраться отсюда и убить кого-нибудь. Я только начал входить во вкус.

Ольгейр одобрительно мотнул головой:

— И я тоже.

Вальтир глядел вдаль, пустынное пространство удручало его. На западном горизонте марево приобрело зеленоватый оттенок, словно плесень разошлась по поверхности воды.

— Они придут оттуда, — сказал он.

Ольгейр кивнул:

— Я уже чую их запах.

Ладони Вальтира начало покалывать от предвкушения. Ему не хватало ощущения тяжести Хьольдбитра.

— Уже скоро, — мягко заметил он, сжимая кулак и глядя на завесу болезни, затянувшую горизонт этого мира. — Очень скоро.

Гуннлаугур сидел в одиночестве. Комната, предоставленная в его пользование канониссой, была лучшей в цитадели: стены драпированы шелком, полы покрыты коврами тонкой выделки с длинным ворсом. Он заставил убрать все это и унести подальше, предпочтя голый камень и штукатурку. Осталась только пара стульев.

Волчий Гвардеец пытался избавиться от мрачного и угрюмого настроя. Отправляясь на Рас Шакех, он не ожидал встретить здесь какого-либо врага страшнее скуки. Хотя сейчас он, скрепя сердце, признавался себе, что немного тягомотины им бы не помешало. Это позволило бы стае притереться, Ингвар и Хафлои нашли бы свое место в их рядах, и все пошло бы старым чередом.

Вместо этого они оказались на планете, которая находилась на грани уничтожения. «Ундрайдер» и тысяча верных душ на его борту были потеряны. Те, кто смог добраться до спасательных капсул, приземлились на планете, погруженной в кошмар. Никто из них не вышел на связь с тех пор, как «Вуоко» совершил посадку в Хьек Алейя. Только этой катастрофы было достаточно, чтобы его мучила совесть. В те немногие моменты, когда он оставался наедине с самим собой после высадки, Гуннлаугур раз за разом прокручивал в уме события короткого сражения на орбите. Возможно, он мог бы справиться лучше, если предположить, что это его жажда битвы затмила тактическое мышление.

А может, и нет. Варианты действий и время были ограничены. Пересматривать решения, которые были приняты в пылу битвы, — неблагодарное занятие.

«Тогда почему в этот раз меня так беспокоит мой выбор?»

Волчий Гвардеец знал ответ на этот вопрос.

От двери раздался мягкий звонок.

— Входи! — прорычал Гуннлаугур.

Ингвар вошел в комнату. Выражение его лица было сложно понять, на нем не было написано явного раскаяния и не было жажды драки. Он, скорее всего, понимал, что его ждет, но не желал идти ни на какие уступки.

Он встал перед Гуннлаугуром. Лицо Ингвара представляло собой застывшую маску спокойствия.

Этого было достаточно, чтобы задеть гордость Волчьего Гвардейца.

«Ты же сын Русса! Покажи свою отвагу!»

— Так почему ты это сделал? — спросил Гуннлаугур, тяжело глядя на Ингвара исподлобья.

— Я пытался предупредить тебя, — ответил Ингвар. — Было правильно…

— Это было не твое дело. — Голос Гуннлаугура оставался по-прежнему тихим, с проскакивающими низкими рычащими нотками угрозы.

Ингвар вздохнул.

— Я видел, как подлетает Ёрундур, — произнес он. — Было правильно…

— Кровь Русса! Не держи меня за идиота! — Гуннлаугур вскочил со стула.

Космические Волки оказались лицом к лицу, буквально на расстоянии ладони друг от друга. Лицо Волчьего Гвардейца пылало от ярости, в то время как Ингвар остался спокоен.

— Что в тебе изменилось, брат? — прорычал Гуннлаугур. — Ты принялся перечить мне на мостике. Ты не хотел атаковать тот корабль.

Когда он начал говорить и вспоминать о том сражении, все стало казаться менее понятным.

У нас был шанс, всего один шанс уничтожить врага. Почему ты предложил им не пользоваться? Как ты вообще мог придумать такое?

Ингвар не стал отводить взгляд.

— Я не перечил тебе, — сказал он. — Нужно учитывать существующие альтернативы. Тактические приемы еще никто не отменял.

Ингвар говорил не на том языке, какого ожидал от него Гуннлаугур. Ни от кого из Небесных Воинов он не слышал подобных слов.

— Говори прямо, — пробормотал Волчий Гвардеец.

— Мы могли отступить. Наш корабль был быстрее. Поскольку враг увидел нас первым, у него было преимущество. При наличии пространства для маневра наша скорость могла бы сыграть большую роль в бою. Возможно, появилась бы альтернатива абордажной атаке.

— То есть ты считаешь, что я был неправ.

Ингвар покачал головой:

— Нет. Ты — веранги. Но мой долг — озвучить все возможные альтернативы.

Гуннлаугур нахмурился. И тон, и слова его боевого брата выбивали Волчьего Гвардейца из колеи.

Ингвар не пытался повысить голос, не нарывался на драку.

— Ты изменился, — повторил Гуннлаугур.

— Ты говоришь так, словно в этом есть что-то страшное.

Гуннлаугур отвел взгляд, сплюнул на пол и взъерошил руками свою спутанную гриву волос. Что-то похожее на тошноту заворочалось внутри.

— Я ничего не боюсь. — Он размял пальцы, как будто собирался схватиться за оружие. Драка была простым и прямолинейным способом решения проблем. И драться он умел. — Помнишь Бореаль Пять? Помнишь, как мы с тобой опустошили тот мир? Вот это была драка. Именно таким я запомнил тебя, когда ты ушел.

Одновременно со словами в памяти всплывали сцены из прошлого. Он снова увидел, как они вдвоем с Ингваром стоят в целом море неистовых, завывающих культистов крови. В ту ночь его молот работал без устали, выкашивая проклятых целыми рядами. Меч Ингвара никогда не двигался быстрее и никогда не убивал с такой смертоносной точностью. Они стояли спина к спине, зажатые в море людей, жаждущих смерти, а над головами полыхали огнем небеса. Это был лучший бой, какого только можно пожелать, — два боевых брата сражались, защищая жизни друг друга.

Гуннлаугур собирался умереть в тот день. Он бы не пожалел об этом. Смерть на Бореале стала бы достойным концом. Двух Небесных воинов, чьи руки были но локоть в крови убитых врагов, воспели бы в сагах, их священный долг был бы выполнен, а честь — незапятнана.

Когда Хьортур наконец пробился к ним, пылая яростью и рубя налево и направо, ведя за собой остальных, это принесло почти что разочарование.

— Я помню все наши битвы, брат, — ответил Ингвар. В первый раз за время разговора в его голосе мелькнуло что-то похожее на эмоцию.

— Тогда и действуй соответственно, — сказал Гуннлаугур, развернувшись к нему лицом. — Пусть твои действия выглядят так, как будто ты вернулся к своим и здесь твое место.

Серые глаза Ингвара оставались неподвижны.

— Я готов умереть за Ярнхамар, — твердо произнес он. — И всегда был готов. Ты это знаешь.

Ингвар сделал шаг в сторону Гуннлаугура. Его пальцы дергались, как будто космодесантник хотел сжать кулаки.

«А, ты разозлился! Хорошо».

— Но я так многому научился, — продолжил Ингвар. Его глаза странно блеснули, как будто он на что-то отвлекся. — Я думал, что им нечего мне дать, но я ошибался. Мы считаем, что нет никого храбрее, быстрее, сильнее нас. Мы смеемся над другими. Но это неправильно. Мы сами тупим свои клинки. Есть и другие пути кроме нашего. Некоторые — лучше.

Гуннлаугур слушал его, не веря своим ушам.

— Лучше? Вот, значит, как? Лучше, чем быть дикарем из ледяного мира, на котором ты родился?

— Ты меня не слушаешь! — огрызнулся Ингвар. Очередная вспышка гнева отразилась на его лице. — Твой разум закрыт и всегда был таким.

Гуннлаугур рывком сократил дистанцию, оскалив клыки и ощетинившись.

— Не смей читать мне нотации, — угрожающе предупредил он. Ингвар чувствовал горячее дыхание Волчьего Гвардейца на лице. — Я тебе не ровня, Гирфалькон, и не буду скандалить с тобой из-за подобных пустяков. Это моя стая. Ты смиришься с этим, или, клянусь кровью древних, я тебя сломаю.

Они стояли лицом к лицу, замерев в ожидании того, кто двинется первым. Гуннлаугур чувствовал, как кровь пульсирует в жилах, готовая бежать по разогретым мускулам. На лице Ингвара была написана ярость, желание броситься вперед, поддаться вспыхнувшей жажде убийства.

Сердца космодесантников, скрытые за броней из сросшихся ребер, отбивали ритм, удар за ударом.

А затем Ингвар медленно отступил, опустил глаза и разжал кулаки.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Ты прав. Я признаю свою ошибку. Это больше не повторится.

Гуннлаугур видел, что его боевой брат уходит от конфронтации. На какой-то миг он отказывался верить своим глазам. Он уже был готов к драке, собирался взорваться вихрем движений. Теперь придется приложить усилия, чтобы успокоиться. Кровь по-прежнему пульсировала в жилах, густая и наполненная энергией.

«Я был готов унизить его. Был готов доказать свое право на командование».

Волчий Гвардеец с трудом заставил себя расслабиться.

«Смог бы я его победить?»

Было сложно подыскать подходящие слова. Еще несколько секунд они смотрели друг другу в глаза и молчали.

— Послушай, брат, — наконец заговорил Гуннлаугур, понизив голос, чтобы убрать из него угрожающие нотки. — Мы можем сражаться вместе, как раньше. Мне бы этого хотелось, но вернуть те времена невозможно. Мне нужно знать, что ты подчинишься приказу, что ты последуешь за мной.

Ингвар кивнул. Он внезапно начал казаться замкнутым и неуверенным в себе, как будто готов был сболтнуть что-то, не подумав, но удержался в последний момент.

— Ты — веранги, — повторил он. — Я никогда не собирался оспаривать это.

Неожиданно Гуннлаугур почувствовал, будто упускает что-то, словно он не до конца понял значение слов Ингвара.

Но уже было слишком поздно что-то менять. Он утвердил свой авторитет так же, как сделал бы Хьортур. Это было важно.

— Тогда мы разобрались, — сказал он, — и поняли друг друга.

— Верно.

Гуннлаугур глубоко вздохнул. Когда-то давно он бы протянул руку и хлопнул Ингвара по наплечнику, как боевого брата, которым тот когда-то был. Однако сейчас такой жест показался ему неуместным. Поэтому он сохранил дистанцию.

Воздух в комнате стал тяжелым, плотным и спертым. На виски давило, и ничто не смогло бы помочь справиться с этим — ни гнев, ни сожаление.

— Нам нужно работать совместно с Сестрами Битвы. — Гуннлаугур неловко сменил тему и перешел к обсуждению стратегических вопросов, надеясь, что это поможет избавиться от надоедливой неловкости в мыслях. — Они хорошо поработали над обороной, но их слишком мало. И они не понимают, что за враг к нам приближается.

Ингвар внимательно слушал, не говоря ни слова. Он казался сдержанным, но легкий оттенок вызова еще оставался в его поведении.

— Есть кое-что, что мы можем сделать. Способы нанести удар, — продолжал Гуннлаугур. — Но у канониссы свои приоритеты. Один из них — это собор. Пытаться его удержать будет безумием, но они не отступят. Я хочу, чтобы ты отправился туда и посмотрел, насколько он пригоден к обороне, оценил, будет ли резонной попытка его удержать.

Ингвар кивнул.

— Как прикажешь, — произнес он. — Но это еще не все, верно?

— Сестра-палатина. Это ее владения. Ты видел, как она разглядывала нас во время совещания, думая, что мы не заметим. Канонисса выбрала ее контактным лицом для связи с нами. Если они хотят наблюдать за нами, то и мы можем делать то же самое.

Гуннлаугур задумчиво посмотрел на Ингвара.

— Работать с ними будет непросто, — продолжил он. — У нас с Сестрами Битвы есть сотни причин не доверять друг другу. Поэтому я прошу тебя найти общий язык с палатиной и понять, как они действуют. К тому моменту, как враг доберется сюда, я хочу, чтобы мы сработались с ними на отлично. Все понятно?

Ингвар поклонился.

— Будет сделано, — сказал он.

— Хорошо, — кивнул Гуннлаугур. — А потом мы снова сразимся плечом к плечу, ты и я. Это разрешит нашу ссору. Все снова станет как на Бореале Пять, чисто и просто, как и положено.

Гуннлаугур слушал себя, пытаясь забыть о недавней вспышке гнева, и понимал, как натянуто звучат его слова. Они не убедили его, и Волчий Гвардеец сомневался, что оказали влияние на Ингвара.

К его удивлению, Гирфалькон посмотрел на него почти с благодарностью за то, что ему предложили возможность вернуться. За это можно было ухватиться.

— Мне бы хотелось, чтобы так вышло, веранги, — сказал он. — Как на Бореале, ты и я.

«Вуоко» стоял на посадочной площадке. Корпус был покрыт сажей, которая появилась после входа в атмосферу. По всей длине массивного фюзеляжа виднелись следы повреждений, полученных при сближении с чумным эсминцем. Даже когда корабль умирал, его комендоры смогли обеспечить плотный заградительный огонь, заставив Ёрундура в полной мере проявить свои навыки пилота при выполнении маневров уклонения.

Наметанным взглядом старый Волк оценил повреждения, и на его лице показалась гримаса отвращения.

— Как они это делают? — спросил он сам себя. — Они видеть-то едва могут, еле дышат, а вместо рук у них щупальца. Как они на курок нажимать ухитряются, не то что попадать?

После битвы в космосе спуск в атмосферу Рас Шакех оказался не из легких. Системы горели одна за другой, постепенно отключая все летные приборы, так что под конец штурмовой корабль стал немногим более чем планирующей грудой обломков. К моменту посадки «Вуоко» был скорее мертв, чем жив.

— Эта штука еще полетит?

Ёрундур обернулся и увидел подходящего Хафлои. Лицо Кровавого Когтя представляло собой сплошь затянувшиеся порезы и воспаленную плоть. Даже его улучшенное тело с трудом справлялось с полученной ядовитой раной. Краткое пребывание в вакууме тоже не способствовало скорейшему исцелению.

Но заживало все неплохо. Гуннлаугур был прав — щенок оказался крепким.

— Нет, не полетит, — ответил Ёрундур, поворачиваясь обратно к жалкой куче хлама на площадке. — Я видел местных ремонтных сервиторов и то, что они умеют. Мы с тем же успехом могли бы начать строить новый корабль с нуля.

Хафлои подошел ближе и осмотрел длинные борта «Громового ястреба».

— Не так уж плохо выглядит, — заметил он.

Ёрундур рассмеялся своим обычным злобным и хриплым смехом.

— Отлично, — сказал он. — Тогда попробуй на нем полетать.

— Я бы мог, — ощетинился Хафлои, выставив вперед подбородок, покрытый коркой струпьев.

Ёрундур фыркнул. Это был мрачный звук, который резко оборвался.

— Слушай, ты, — произнес он, ткнув кулаком в грудь Хафлои. — Не смей трогать корабль. Даже приближаться к нему не вздумай. Сам Гуннлаугур не посмеет взять его, не посоветовавшись со мной.

Хафлои на какую-то секунду казался потрясенным, а затем рассмеялся.

— Ты серьезно? — спросил он. — Думаешь, я собрался драться с тобой за этот кусок хлама?

Ёрундур нахмурился.

— Он не в лучшей форме, — сказал старый Волк. — Корабль не был готов к полету.

Хафлои снова посмотрел на «Громового ястреба».

— Мы все еще смогли бы его использовать, — сказал он задумчиво. — Подними эту штуку в воздух, и мы устроим бойню. Ты ведь знаешь, что у врага нет авиации?

Ёрундур закатил глаза.

— Ага. Может, тогда ты мне скажешь, где найти новую цепь привода, корпуса для маневровых двигателей и новые тормозные установки?

Хафлои не заглотил наживку.

— Я видел, как их чинят в полевых условиях. А в городе есть заводы.

— На которых работают идиоты.

— Откуда ты знаешь? Мы же только что прилетели.

Ёрундур покачал головой. Присутствие Хафлои раздражало. Щенок был молодым, исполненным уверенности и оптимизма, как и любой в его возрасте. Он пробыл в стае буквально пару минут и уже раздавал советы.

Вел ли себя так когда-то сам Ёрундур? Если и да, то это было сотни лет назад. Сложно вспомнить.

— И вообще, почему тебя это так интересует? — раздраженно спросил Ёрундур, подходя к передней паре крыльев и проводя рукой по разбитой поверхности. — Ты будешь с остальными на фронте орать и верещать, прямо как на эсминце.

Хафлои ухмыльнулся.

— Может быть, — сказал он, следуя за Ёрундуром. — Или я буду здесь, с тобой в кабине, стрелять из главного орудия.

— А сможешь? — фыркнул Ёрундур.

— Меня учили.

Ёрундур одарил Кровавого Когтя презрительным взглядом.

— Учеба — это одно. Если сможешь целиться, когда корабль разлетается под вражеским огнем на кусочки, воздух горит, твоя умирающая команда вопит тебе в ухо, а по груди и рукам у тебя течет кровь, тогда я скажу, что впечатлен.

Старый Волк похлопал по шасси «Вуоко».

— Этот корабль убивал титанов, — гордо сказал он. — Титанов. Не учи меня заботиться о нем. Я буду чинить его, даже если мне лично придется перепрограммировать всех сервиторов.

— И тогда я на нем полечу, — кивнул Хафлои.

Несмотря на усердные попытки сдержаться, Ёрундур расхохотался в голос.

— Скитья, нет, парень, не полетишь.

Он поднял взгляд и посмотрел на кабину. Металл вокруг панелей бронестекла растрескался. Он знал, что большая часть приборов сгорела, а дух машины превратился в едва различимый сигнал, прячущийся в системе автоматического управления.

— Должно случиться чудо, чтобы мы успели подготовить корабль за оставшееся время, — сказал он. — Настоящее чудо. И поверь мне, хоть в этом месте и есть куча святых и ангелов, я уже слишком стар, чтобы верить в чудеса.

Хафлои улыбнулся.

— Ты, может, и стар, — сказал он голосом, полным надменности, самонадеянности и вызова, таким, каким он и должен быть. — А я — нет.

Глава одиннадцатая

Бальдр не знал, куда его унесли ноги. «Подальше» было лучшим определением, и оно вполне его устраивало. Головная боль, стучавшая по вискам со времени битвы с чумным кораблем, стала настоящей проблемой.

Недостаток сна только усугубил ее. Космодесантник мог долго обходиться без сна, а с помощью каталептического узла — и того больше. Но этот опыт нельзя было назвать приятным. Спустя какое-то время симптомы недосыпания начинали проявляться так же, как и у простых смертных. Нечеткость восприятия, тяжесть в конечностях, замедленная реакция и заторможенное мышление.

Ему нужен был отдых. После выхода из варпа Бальдру не стало легче, как он надеялся. Возможно, со временем все придет в норму, но от сухого и горячего воздуха Рас Шакех становилось только хуже. Солнце было слишком ярким, его лучи неприятно контрастировали с темным ландшафтом, блестели на стекле и металле.

Поэтому он спустился вниз, глубоко в недра Галикона. В помещениях под помпезными публичными залами было темнее и прохладнее. Тусклый свет немногочисленных светильников не мог разогнать глубокие тени, скапливающиеся в углах коридоров. В этом месте кругом были люди: чиновники в мантиях, Сестры Битвы, спешащие с поручениями, гвардейцы. Внизу встречных стало намного меньше.

Волк снова остался в одиночестве и был этому рад.

Данный факт казался удивительным. Сколько Бальдр себя помнил, ему всегда нравилось тесное братство Ярнхамара. Они тепло приняли его в самом начале их совместной службы, в особенности Ингвар. Бальдр хорошо вписался. Он не мог сравниться с Вальтиром в искусстве владения клинком, а Гуннлаугур превосходил его грубой физической мощью. Зато из болтера Бальдр стрелял лучше всех. Бывало, что в бою он чувствовал заранее, где именно окажется враг. В такие моменты снаряды Бальдра находили цель со сверхъестественной, убийственной точностью. Все было так просто, так легко.

Именно поэтому космодесантника сильно беспокоила охватившая его апатия и недостаток самоконтроля. На какое-то время, когда они сражались в недрах чумного корабля, ему удалось забыть о поселившейся за глазами боли. Она вернулась только потом, во время посадки на планету в трясущемся и грохочущем отсеке «Громового ястреба».

Космического Волка злила его зацикленность на подобной слабости. Он должен был научиться справляться с ней. Он был сыном Русса, и проблем с преодолением боли у него возникать не должно.

Десантник продолжал идти вперед, спускаясь по пыльным каменным лестницам, проходя по длинным пустым коридорам, проходя через дверные проемы, которые вели в пустые комнаты.

Ему становилось лучше от движения, от прохлады, от одиночества.

Хныканье Бальдр услышал слишком поздно. Будь он в обычной форме, то сделал бы это намного раньше. Теперь же, когда его чувства были притуплены злобной пульсацией в черепе, Волк едва не проигнорировал этот звук.

Космодесантник остановился и прислушался. Шум доносился откуда-то снизу. В конце коридора виднелась узкая спиральная лестница, уходящая в глубь каменной шахты. Плитки, которыми облицевали стены, расшатались, некоторые даже отвалились и разлетелись осколками по полу. Все покрывал толстый слой пыли. Никто не был здесь уже какое-то время.

Бальдр снова услышал этот звук. Слабый, судорожный выдох, полный боли.

Десантник напрягся. Волосы на теле встали дыбом. Он тихо вытащил болтер и направился в сторону лестницы. Спуститься по ней бесшумно было невозможно — металлические перила задевали за доспехи. Не успел Бальдр дойти до конца лестницы, как услышал, что кто-то торопливо убегает от него.

Тьма окутала его. Глаза приспособились сразу же. Космический Волк отошел от лестницы и погрузился в сумрак помещения. Это было какое-то подвальное хранилище с низким сводчатым потолком. Высоты едва хватало, чтобы космодесантник мог двигаться в полный рост, не пригибаясь. Пол оказался земляной, без покрытия. Бальдр решил, что добрался до фундамента цитадели. Знакомый запах, сладковатый и надоедливый, висел в пыльном воздухе.

Десантник внимательно осмотрелся. Земля на полу была потревожена, как будто какое-то животное внезапно всполошилось и убежало во тьму. Рядом с ним была лишь голая стена, но в другом конце подвала виднелась куча старых металлических контейнеров, большинство из которых было сломано и зияло глубокими щелями.

Бальдр остановился, прислушиваясь и принюхиваясь.

Существо притаилось за ящиками. Оно не издавало сильного шума, но дышать ему все же приходилось. Космодесантник слышал, как напрягаются его легкие, с трудом работая в спертом воздухе.

Он направил дуло болтера в ту сторону, откуда исходил звук, и выстрелил.

Звук разорвавшегося снаряда нарушил тишину. В ту же секунду ящики разлетелись в стороны, отброшенные с дороги, когда нечто выбралось из укрытия. Снаряд Бальдра попал в стену и разорвался, оставив воронку в камне, но не причинил никакого вреда твари.

Космический Волк заметил, как нечто стремглав бросилось в его сторону, двигаясь подобно гигантскому насекомому. Тварь была очень быстрой.

Бальдр снова выстрелил. В этот раз снаряд попал в цель, и существо отлетело, болтая конечностями в воздухе. Тонкий вопль эхом разнесся под сводами подвала.

Десантник двинулся следом, убирая болтер. Тварь извернулась и бросилась на него. Из темноты вынырнуло серое, изможденное лицо и попыталось вцепиться в космодесантника почерневшими зубами.

Закованная в броню рука вылетела вперед, схватила тощую жилистую шею твари и стала прижимать ее к полу. Бальдр почувствовал, как под пальцами рвутся сухожилия и дробятся кости.

Существо, однако, не торопилось умирать. Оно отбивалось, в бесполезной ярости царапая броню скрюченными пальцами. Тварь плюнула в лицо космодесантника струей густой комковатой слюны. Она билась, верещала и извивалась, прижатая к полу.

Бальдр смотрел на нее с отвращением. Иссохшая и отмирающая плоть свисала и болталась на костях. Вся кожа вокруг губ была покрыта сочащимися гноем язвами. На твари почти не было одежды, а голую кожу покрывали раны и опухоли. Глаза, подернутые дымкой катаракты, запали глубоко в глазницы на истощенном лице. Язык отсутствовал, откушенный в приступе безумия, и потому звуки, издаваемые существом, были бессвязными и сдавленными.

Тем не менее когда-то это был человек. Бальдр узнал остатки мантии схолиаста в болтавшихся на поясе лохмотьях.

Космодесантник сжал кулак. Еще какое-то время тварь отказывалась умирать, пучила слепые глаза и выгибала пальцы рук.

Наконец она обмякла. Бальдр отстранился и стер вонючую слюну с лица. Он почти чувствовал скверну в этой субстанции, похожую на привкус гнилых фруктов.

Космодесантник поднялся, глядя сверху вниз на съежившийся труп схолиаста. Рот мертвеца широко раскрылся, стали видны воспаленные десны и почерневший обрубок на месте языка.

От него исходил пар.

Бальдр активировал коммуникационный штифт в воротнике доспеха. Связь, которую он сам недавно отключал, снова ожила.

— Фьольнир, — раздался голос Гуннлаугура. Волчий Гвардеец казался озабоченным и рассерженным. — Где тебя носило?

— Мне надо было собраться с мыслями, — ответил Бальдр. — Где ты сейчас?

— С канониссой. В моей комнате.

— Увидимся там, — сказал Бальдр. Он задержался, чтобы подобрать останки зараженного чудища. Затем тяжелым шагом направился обратно к лестнице. — Ей тоже будет интересно. Предупреди, что у нас возникла новая проблема.

Космодесантник оборвал связь. Поднимаясь по лестнице с болтающимся под мышкой трупом, он чувствовал, что головная боль становится все сильнее.

Ингвар шел по узким улочкам, ведущим от цитадели Галикона к собору. Его путь лежал через Врата Игхала, где теснились толпы людей, пытаясь пробраться через узкие проходы.

Это была не самая приятная задача. Смертные не любили находиться так близко к нему. Они старались оказаться подальше, когда он проходил мимо, или глазели на него с открытым ртом. Но под сенью огромных арок было не так много места, чтобы спокойно разойтись.

Волк игнорировал устремленные на него взгляды, потому что в каком-то смысле ему так было удобнее. После десятилетий тайных операций в составе отряда «Оникс» он чувствовал себя некомфортно в компании неизмененных людей. Ингвар привык находиться среди немногочисленных избранных, которые, как и он, возвысились над простыми смертными. В этот круг входили инквизиторы, агенты Империума, старшие жрецы Адептус Механикус и его братья — Адептус Астартес.

Смертные же были другими. Когда бы он ни встречался с ними взглядом, на лицах читалась одна и та же эмоция — страх. Космодесантник ужасал их. Дети разбегались с криками. Взрослые реагировали сдержаннее, но он ясно видел их возбуждение по широко раскрытым глазам, дрожащим пальцам, резкому, острому запаху, выдававшему желание биться с ним или бежать от него.

Ингвар знал, что Гуннлаугура бы это не побеспокоило. Возможно, это было правильно. В любом случае к списку различий между боевыми братьями добавился еще один пункт.

После того как он прошел через Врата, Космодесантник пересек мост и вошел в нижний город. На улицах было жарче и теснее, чем в кварталах, лежащих за бастионом Игхала. Здания здесь были обветшалыми, но с более яркими украшениями. Флаги с гербом Хьек Алейя безвольно висели над воротами домов, постепенно выцветая на солнце. Запах специй — тмина и гвоздики — поднимался от сухой земли, как будто за годы применения навечно въелся в почву. В жилых блоках вокруг то раздавались, то затихали голоса. Беседы были короткими и смиренными. Очень редко из-за узких окон доносился смех. В городе царила атмосфера напряжения, легкого испуга и усталости.

Люди спешили по своим делам, как и до прихода войны, но зажатые, лихорадочные движения выдавали их взволнованность. Для Ингвара это были знакомые по многим мирам и полям битв картины. Люди еще старались поддерживать привычный ритм жизни насколько могли, бездельничая и занимаясь незначительными делами, в то время как войска Хель уже показались из-за горизонта. Такое притворство могло быть лишь наполовину успешным: все они знали, что их миру предстоит измениться, но что же еще им оставалось делать? По-прежнему нужно было готовить еду, ходить за водой и стирать одежду.

Наконец кривые улочки выпустили его из своих сдавливающих объятий на широкую площадь. На дальней стороне вздымались стены собора, поднимаясь к небесам, украшенные снизу доверху постепенно уменьшающимися готическими барельефами. Три шпиля резко выделялись на фоне неба, значительно превосходя по высоте крыши окружающих домов, вырываясь из хаотичного нагромождения шифера и камня, словно громадный трезубец с железным наконечником.

На затененной площади перед собором собралась огромная толпа. Люди стояли в тесных длинных очередях и терпеливо ждали. В каждой очереди священники Экклезиархии в землисто-коричневых мантиях раздавали каждому благословения и отпускали их по одному. Ингвар понаблюдал, как люди преклоняли колени перед жрецами, которые, в свою очередь, осеняли их знамением аквилы и бормотали несколько слов на высоком готике. После этого тревогу на лицах сменяло выражение спокойного удовлетворения. Они отступали в тени узких улочек и быстро растворялись в них.

Ингвар видел, как процесс повторяется раз за разом. Здесь смертные почти не обращали на него внимания, они были всецело поглощены своим занятием и даже если заметили его, то не подали виду.

— Не стоит их презирать, — послышался женский голос.

Палатина Байола встала рядом с ним. На ней были церемониальные одежды из хлопка цвета слоновой кости с красно-золотистой отделкой, которые ярко контрастировали с эбеновой кожей.

— С чего ты взяла, что я их презираю? — спросил он.

— Ты сверхчеловек, — сказала женщина, — а они — простые люди. Они испытывают страх. Мне говорили, что вы — нет.

Ингвар наблюдал за движением очередей. Так же, как у ворот, он начал ощущать смутное беспокойство.

— Как часто это происходит? — поинтересовался космодесантник.

— Жрецы стоят здесь каждый день от рассвета до заката. И они постоянно заняты.

— От этого есть какая-то польза?

Байола задумалась перед тем, как ответить.

— Если под пользой ты подразумеваешь возможность для этих людей немного поспать ночью, чтобы утром снова заняться делами и не вскакивать посреди ночи от кошмаров, то да, есть. Если же ты ждешь, что Император убережет их от грядущего ужаса и позволит жить в мире, то нет.

Ингвар повернулся к Сестре Битвы.

— А ты подходишь за благословением? — задал он очередной вопрос.

— Они не посмеют благословить меня, — улыбнулась Байола. — Считается, что у меня уже есть вся вера, которая мне понадобится.

Она жестом указала в сторону собора.

— Как я поняла, ты пришел ко мне. Нам следует пройти внутрь.

— А она есть? — спросил Ингвар, не двигаясь с места.

— Что?

— Вера. У тебя есть вся вера, которая нужна?

Байола поколебалась с ответом.

— Думаю, мы скоро это узнаем, — наконец сказала она.

Внутри собора царила прохлада, даже несмотря на то что улицы снаружи изнывали от жары. Широкий неф с рядами колонн из темного базальта тянулся с севера на юг. Свет проникал внутрь через узкие витражи из цветного стекла, на которых были изображены стилизованные святые и воины. Из-за этого на мраморном полу с шахматным узором появлялись разноцветные пятна. Главный алтарь оказался простым блоком из обсидианово-черного камня, над которым висели боевые знамена ордена Раненого Сердца и гвардейских полков Рас Шакех. Внушительная чугунная статуя Императора, Воплощенного на Земле, Сокрушающего Великого Змея Хоруса нависала над алтарем, влажно поблескивая в полумраке.

Несколько людских силуэтов двигалось в пыльных сумерках: схолиасты, священник да старый кающийся прихожанин, ползущий к алтарю на коленях. Негромкие звуки, которые они издавали, отражались от стен помещения и усиливались. От камня исходили запахи ладана и человеческого пота.

Ингвар оценил все это. Он мог понять, почему Байола так гордится этим местом. Это было серьезное благочестивое здание, в отличие от гротескной махины Галикона, которую занимала канонисса.

Сестра-палатина провела его через боковую дверь в свои личные покои. Комната, в которую они пришли, находилась высоко на южной стороне собора, через хрустальные окна открывалась панорама раскинувшегося внизу города. В комнате было несколько стульев, но она не обратила на них внимания. Это было тактично. Ингвар подумал, что большая их часть сломалась бы под весом его брони.

— Они называют тебя Гирфальконом, — сказала она с улыбкой, облокотившись на дальнюю стену. — Что это означает? Никто так и не смог этого объяснить.

— Угадаешь?

— Я бы сказала, что это название птицы.

— Ты была бы права. Это одна из немногих птиц, которые могут жить на Фенрисе. У нее серое оперение, толстое, чтобы спасаться от мороза. Они хорошие охотники. Впрочем, на Фенрисе все — хорошие охотники. В противном случае их ждет смерть.

Байола выглядела заинтересованной.

— И почему тебя так назвали? — спросила она. — Потому что ты хороший охотник? Или это какая-то темная тайна твоего ордена?

Ингвар пожал плечами.

— Мои братья не отличаются воображением, — последовал ответ. — У меня серые глаза. Когда-то считалось, что мой клинок быстр. Им нравилось, как это звучит. Я не знаю.

Байола кивнула, словно найдя подтверждение каким-то своим подозрениям о нем.

— Я думаю, что ты не совсем такой, как твои братья, — произнесла она.

— Они бы могли с тобой согласиться, — ответил Ингвар. — Почему ты так решила?

Байола уклонилась от ответа.

— Расскажи мне о себе, Гирфалькон, — попросила Сестра Битвы.

— Зачем?

— Канонисса приказала мне понять вас, — произнесла она, — а тебя попросили понять меня. Если хочешь, мы можем днями вытанцовывать друг вокруг друга и выпытывать информацию по крупице. Или мы можем отложить эти игры и поговорить. По крайней мере, так, чтобы наше начальство осталось довольно.

Байола демонстрировала изысканную, мирскую манеру поведения, которую Ингвар не замечал у других Сестер Битвы. Было очевидно, что она и де Шателен были вылеплены из совершенно разного теста.

— Я думаю, что ты не совсем такая, как твои сестры, — сказал он.

Байола рассмеялась. Это был громкий, внезапный взрыв почти мужского смеха.

— Это правда, — произнесла она. — Но расскажи мне о Волках. Если уж нам предстоит погибнуть здесь, то хотелось бы знать, рядом с кем я умираю.

Ингвар отвел взгляд и посмотрел в одно из окон. Темно-синее небо Рас Шакех пылало светом и жаром. Сложно было найти мир, более непохожий на Фенрис.

— Мы — Ярнхамар, — медленно начал он, словно вспоминая что-то полузабытое, — это название стаи. Стая может жить много поколений, и мы уже давно сражаемся вместе. Гуннлаугур, Ольгейр, Вальтир и я — это те, кто был в ней с самого основания. Бальдр появился позже. Хафлои, щенок, пришел буквально вчера. Между членами стаи образуется связь. Ее нелегко разорвать, хотя иногда отношения бывают натянутыми.

— Я заметила, — сказала Байола. — Ты и твой командир по-разному смотрите на вещи.

Ингвар покачал головой.

— На самом деле нет, — ответил он. — Суть мы воспринимаем одинаково.

Внезапно он резко дернул головой в ее сторону, оскалил клыки и зарычал. Волку было приятно видеть, что, несмотря на все ее самообладание, она вздрогнула.

— У нас обоих в жилах течет кровь Асахейма, сестра, — сказал он, одарив ее улыбкой голодного зверя. — И никого из нас нельзя назвать ручным.

— И в мыслях не было, — ответила Байола, оправившись от испуга. Она выглядела раздраженной.

— Гуннлаугур возглавляет эту стаю пятьдесят семь лет, — продолжил Ингвар. — Это больше срока жизни большинства капитанов Гвардии. Он знает, что делает. Я бы доверил ему свою жизнь. К тому же так было уже много раз.

— Тем не менее. Вы по-разному смотрите на вещи.

Ингвар сощурил глаза. Байола вела себя дерзко. Он не мог решить, впечатляет его это или нет.

— Он очень гордый, — наконец ответил Волк. — Ему действительно есть чем гордиться. Но все меняется со временем. В том числе точки зрения.

— И что изменило твою?

— Меня не было в родном мире. Наш старый Волчий Гвардеец погиб на задании. Я покинул Фенрис до того, как Гуннлаугур занял свое место. Прошло много времени до того, как я вернулся.

— Сколько?

Ингвар криво улыбнулся, считая.

— Я прибыл девять недель назад.

Байола выдохнула.

— Святая Офелия…

— Мы привыкаем:

— Не сомневаюсь, — сказала она. — Что случилось с вашим старым Волчьим Гвардейцем?

— Зеленокожие, — просто ответил Ингвар.

Ей не нужно было знать подробностей долгой осады цепочки крепостей на Урргазе, погони в космосе и, наконец, финального сражения с орками на орбите газового гиганта Телиокс Эпис. Ей не надо было знать, что тело Хьортура так и не было найдено, что считалось оскорблением для старого воина и горькой утратой его геносемени. Когда-то эти детали казались странными, но сейчас они стали просто историей, хранящейся в архивах Вальгарда и воспеваемой в сагах.

— Мне жаль, — произнесла она.

Ингвар пожал плечами:

— Не стоит. Его время пришло. Он прожил хорошую жизнь, достойную воина.

Байола задумалась.

— Вы фаталисты, — сказала она. — Я уже слышала об этом раньше от людей, которые имели с вами дело. Теперь, встретившись с вами, я убедилась в этом.

— На Фенрисе нас постоянно окружает смерть, с самого рождения. Она приходит быстро, в виде трещины во льду или потока пламени. Нельзя защититься от таких вещей. Поэтому мы научились принимать их: порядок вещей, судьбу. Вюрд.

— Я не смогла бы так жить, — заметила Байола. — У меня… проблемы с судьбой.

Ингвар ответил не сразу. Все это время Байола не отводила взгляд, следя за ним своими карими глазами.

— Почему-то говорю только я, — наконец произнес Ингвар. — Это была нечестная сделка.

Байола улыбнулась и опустила глаза.

— Справедливо, — согласилась она. — Что ты хочешь узнать?

— Я мог бы задать тебе те же вопросы, что и ты мне, — сказал он. — Ты выделяешься на фоне своих товарищей. Я никогда не слышал, чтобы кто-то из ваших говорил так, как ты. Мне интересно, какие силы тебя создали. Что привело тебя сюда? Твое присутствие в этом мире так же невероятно, как и наше.

Байола коротко кивнула в знак уважения, как бы говоря: «Хорошо подмечено».

— Я прошла обучение в Ордо Фамулус, — начала она. — Сопровождала инквизиторов Ордо Еретикус на миссиях высокого уровня и разрешала споры между планетарными губернаторами. Если тебе интересно, то я бегло говорю на двадцати девяти языках и еще на шести сотнях с помощью лекс-имплантатов. Я могу прочесть состояние души по одному жесту. Как только ты разглядел душу человека, его можно контролировать. Ну, или, по крайней мере, так меня учили в Инквизиции.

Когда она перечисляла свои достижения, то в ее голосе было что-то похожее на тоску.

— Однако я осмелюсь предположить, — продолжила она, — что вы не очень высокого мнения об Инквизиции.

— Предположения — опасное занятие, — ответил Ингвар. — Это не вся история. Орден Раненого Сердца — боевой, а не церемониальный.

Байола казалась усталой.

— О да. Раненое Сердце гордится количеством сожженных им еретиков. — Она опустила взгляд на руки, сложенные так, чтобы кончики пальцев едва касались друг друга. — Почему я к ним присоединилась? В конце концов, я решила, что провести жизнь в разговорах недостаточно. Я чувствовала, что теряю себя. Я видела последствия войн, но никогда не принимала в них участия. Я всегда говорила за других, и никогда — за себя.

Байола снова взглянула на космодесантника. В уголках ее глаз плясали вызывающие искорки.

— Меня отговаривали от перехода. Говорили, что мне не место в боевых орденах. Но всегда есть способ получить то, что нужно, если очень хочется, даже в Адепта Сороритас.

— Понятно, — сказал Ингвар. — И ты никогда не жалела об этом?

Пламя вызова поблекло в ее глазах, сменившись привычным выражением смирения.

— Я о многом жалею, — произнесла она. — Например, что этот мир такой чертовски жаркий и засушливый. Сокрушаюсь, что скоро здесь все предадут мечу и множество людей погибнет. Если бы я осталась в Ордо Фамулус, моя жизнь была бы проще и, возможно, дольше.

Она коротко улыбнулась космодесантнику. Это была понимающая улыбка, которая говорила о том, что у женщины еще остались силы радоваться жизни.

— Но жалею ли я о том, что могу стоять на собственных ногах и научилась стрелять из болтера? — спросила она саму себя. — Нет, конечно нет. Оказалось, что это у меня неплохо получается.

В этот момент, после ее слов, Ингвар понял, что знает все необходимое об Уве Байоле. С учетом обстоятельств было трудно остаться невпечатленным.

— Похоже, нас таких здесь двое, — сказал он.

— Где вы его нашли?

Гуннлаугур слышал подавляемый страх в голосе канониссы. Труп бесформенной кучей лежал на идеально чистом полу ее покоев и вонял гнилой рыбой. Его невидящие глаза уставились в потолок и уже начали разлагаться. Шея трупа отекла, покрылась синяками и истекала слизью.

— В подвале, — ответил Бальдр. — Прямо у вас под ногами.

По мнению Гуннлаугура, Бальдр выглядел плохо. Он казался уставшим и невнимательным, а волосы патлами свисали на лоб. Это было странно: изо всей их стаи Бальдр обычно меньше всех походил на дикаря.

«Сначала Ингвар, теперь он, — подумал Гуннлаугур. — Да что с ними всеми не так?»

Канонисса отвернулась от трупа и сморщила нос.

— Это был схолиаст Гериод Нерм, — сказала она, нервно перебирая пальцами. — Он пропал несколько дней назад. Я решила… Император, прости. Я решила, что он дезертировал. Некоторые сбегают, считая, что жара убьет их быстрее.

Гуннлаугур изучал груду разлагающейся плоти у своих ног. Признаки заразы были достаточно знакомыми. Тело схолиаста практически не отличалось от тех, что они видели в оскверненных недрах чумного корабля.

— Нерм сталкивался с врагом? — спросил он.

Де Шателен покачала головой.

— Он был чиновником и никогда не покидал цитадель, — произнесла она.

— А остальные ваши войска? — поинтересовался Бальдр, устало проводя рукой по лбу. — Те, которых отозвали с фронта?

На какой-то момент канонисса, казалось, растерялась.

— Я… Я думаю, да, — ответила она. — Часть наших подразделений отступила сюда из зоны боевых действий для переоснащения и пополнения запасов. А что я должна была сделать — оставить их умирать?

Гуннлаугур поджал губы:

— Были еще случаи, подобные этому?

Женщина снова покачала головой. На ее лице читалось смятение.

— Нет, — слабым голосом сказала канонисса. — Мы не думали, что…

— Конечно, вы не думали, — выпалил Бальдр. Его голос звучал обвинительно. — Вы сражаетесь с этими тварями уже много недель. Каждого, кто вернулся с фронта, нужно помещать в карантин. Видите, что вы натворили?

— Довольно, — отрывисто бросил Гуннлаугур. Он понятия не имел, почему Бальдр вел себя так дерзко. Обвинения были бессмысленными. Учитывая скорость и агрессивность вторжения, не было никакой возможности проверить каждого.

Однако лицо де Шателен побледнело.

— Нет, он прав, — сказала она с тревогой. — Мы считали, что оттянуть их от линии фронта будет правильно. Думали, что спасаем их. О Пресвятой Император…

Гуннлаугур бросил яростный взгляд на Бальдра.

— Сейчас это уже не имеет значения, — подытожил он. — У нас еще есть время. Каким штатом медиков вы располагаете?

Канонисса попыталась сосредоточиться.

— Сестры-госпитальерки — несколько отрядов, — ответила она. — У них есть необходимая подготовка. Мы можем провести проверки и организовать карантин для тех, кто расквартирован в гарнизонах.

— Хорошо, — сказал Гуннлаугур. — Делайте. Врата закрыты?

— Еще нет. Мы надеялись получить подкрепление. Двенадцатая боевая группа Гвардии отступает с севера, от руин Багаза. Судя по данным отчетов, они в двух днях пути.

Бальдр закатил глаза.

— Неужели вы не понимаете? — вопросил он устало. — Им позволили выжить. Среди них есть разносчики чумы. Вы не можете впустить их внутрь.

— Их нельзя бросать.

Бальдр мрачно посмотрел на женщину.

— В этом городе миллионы жителей, канонисса, — сказал он тихим, но настойчивым голосом. — Некоторые из них уже заражены. Если мы начнем действовать прямо сейчас, то получим шанс подавить заразу, но если пустить внутрь еще больше людей, то чума распространится. Мы получим десятки, сотни ходячих трупов внутри стен. Вы этого хотите?

Де Шателен смотрела на лежавший у ног труп. Ее лицо перекосило от разрывавших ее колебаний.

— Заприте ворота, — настаивал Бальдр, бросив краткий взгляд на Гуннлаугура в поисках поддержки. — Никого больше не впускайте и не выпускайте. Затем начинайте чистки. Вам понадобятся огнеметные расчеты. Все следы заражения должны быть уничтожены.

Де Шателен по-прежнему сомневалась. В первый раз за все время Гуннлаугур заметил глубокие морщины, залегшие вокруг ее глаз из-за переутомления. Она уже слишком долго сражалась без отдыха.

— Он прав, — тихо произнес Гуннлаугур.

Медленно, очень медленно подбородок де Шателен опустился.

— Будет сделано, — сказала она. — Я позабочусь об этом. Мы пустили эту дрянь в город, и мы ее вычистим.

Женщина глубоко вздохнула.

— Итак, они получили, что хотели. Мы заперты здесь без возможности атаковать и, словно крысы в ловушке, будем ждать, когда они придут к нам.

— Нет, не будем, — гневно ответил Гуннлаугур. — Мы, стая, еще можем драться. Мы ударим по ним на равнинах, пустим им кровь, покажем, какие воины стоят на страже этого города. Это выиграет вам немного времени.

Де Шателен не выглядела убежденной.

— Я надеялась, что вы поможете нам здесь, — сказала она.

— Сейчас наш враг не боится ничего на этой планете. Когда мы закончим, они будут бояться, как и полагается. — Он улыбнулся, обнажив длинные изогнутые клыки. — Мы созданы для этого.

В иное время она, возможно, сопротивлялась бы дольше. Однако объем работы, которую предстояло совершить, вкупе с чувством вины, похоже, сделали ее не такой непреклонной.

— Делайте то, что считаете нужным, — подытожила она, бросив короткий взгляд на лежащее перед ней тело. — Но раз уж вы уходите, то убедитесь, что они получат свое по полной. В первый раз с того момента, как все это началось, я хочу, чтобы они страдали по-настоящему.

Канонисса с каменным лицом смотрела на тело схолиаста. Затем собралась с силами и подняла взгляд на Волчьего Гвардейца.

— Мне предстоит много работы, — сказала она. В голосе снова стали появляться стальные нотки. — Я отправлю очистительные команды. Мы выкорчуем это зло. — Ледяная улыбка на секунду мелькнула на ее лице. — Что мы умеем делать хорошо — так это сжигать.

Гуннлаугур кивнул.

— Вы не останетесь одни, — произнес он. — Пока солнце светит, мы будем сражаться здесь. А потом стая пойдет на охоту.

— Да будет так. — Де Шателен поклонилась. — Пока светит солнце.

Затем она резко развернулась на каблуках и вышла из комнаты. Звук ее тяжелых шагов по мраморному полу отдавался эхом.

После того как она ушла, Бальдр тоже собрался к выходу, но Гуннлаугур остановил его, выставив руку перед его грудью.

— Брат, — сказал он твердо. — Нам нужно поговорить.

Бальдр посмотрел в глаза своему командиру. Его лицо было бледным, а глаза потухли, но он не выглядел по-настоящему больным. Скорее, измотанным.

— О чем?

— Ты сам не свой.

Взгляд Бальдра дернулся.

— Я в порядке, — ответил он. — Варп-переход был… трудным. Я справлюсь.

Гуннлаугур не отступил.

— У Ингвара есть такие проблемы, — сказал Волчий Гвардеец. — Мне теперь нужно беспокоиться за вас обоих?

Бальдр улыбнулся. Вышло нервно и рассеянно.

— Не стоит беспокоиться ни за кого из нас, — заметил он. — Мы же не дети.

Гуннлаугур не отвел взор.

— Мне не нравится видеть тебя в таком состоянии, — произнес воин. — Хватает того, что у Ёрундура вечно дурное настроение. На тебя всегда можно было положиться в части спокойствия духа. Если что-то не так, скажи мне.

Бальдр замешкался. Какой-то момент он казался неуверенным в себе. Гуннлаугур на секунду поймал взгляд его тусклых глаз.

— Правда, — сказал Бальдр, разрывая зрительный контакт. — Это просто варп-болезнь. Пройдет. — Он глубоко вздохнул и размял плечи. — Мне нужно поохотиться. По-нормальному. Бои в пустоте — это другое. Они не могут сравниться с преследованием добычи. Ты тоже это знаешь.

Гуннлаугур кивнул и убрал руку.

— Когда придет ночь, брат.

— Хорошо. — Взгляд Бальдра остановился на трупе. — Но нас еще ждет работа.

Гуннлаугур недовольно фыркнул.

— Ага, — проворчал он, глядя на груду гниющего мяса у своих ног. Этот первым отправится в печь. И вслед за ним полетят еще многие. — Собирай остальных. Пора начинать.

Глава двенадцатая

Алья Йемуэ проснулась. Глаза открылись неохотно, зрение затуманивал затекший в них пот. Поднять веки было сложно. Она не прочь была бы поспать еще. Сон — это все, чего ей хотелось в последнее время. Боль стихала во сне, хотя при этом ей снилась всякая жуть.

Но она не могла уснуть. Не сейчас. Зуд подстегивал ее. Из-за него конечности были непокорными, а разум находился в смятении. Нужно было идти. Она должна была что-то сделать.

Алья откинула тяжелое от пота вонючее одеяло. Матрас, на котором она лежала, оказался влажным и горячим. В комнате было полно мух.

Это нехорошо. Она не любила мух. Откуда они взялись? Необходимо вычистить здесь все. Она хорошо убирала, тщательнее всех в жилом модуле.

В какой-то момент у нее завелись мухи и так и отказались улетать из квартиры. Она не помнила, как давно это случилось. Вспоминать было тяжело. Почему вспомнить что-то было так сложно?

Она сбросила ноги с кровати и заковыляла вперед. Хотелось пить. Горло было сухим и саднило. Глотать было больно.

Алья посмотрела в окно и вздрогнула от испуга. Жаркие солнечные лучи пылали в щелях между ставнями. Похоже, было далеко за полдень. Она не должна была спать весь день. У нее есть работа. Нельзя лениться.

«Есть работа. Есть работа».

Казалось, что ее мысли зациклились. Когда она пыталась подумать о чем-то другом, старые мысли все равно продолжали крутиться в голове.

«Вставай. Вставай. Вставай. Есть работа».

Алья ввалилась в ванную. Ноги болели и казались опухшими. Похоже, у нее не получится втиснуть их в обувь. Придется идти наружу босиком. Это будет очень неудобно. Хелод увидит ее такой. Она будет болтать. Мерзкая Хелод. Почему ноги так отекли? Должно быть, случилась какая-то беда.

Она добралась до раковины и уставилась в разбитое зеркало над ней. Алья не помнила, когда оно разбилось. Похоже, что кто-то специально запустил чем-то в него.

Алья посмотрела на свое отражение.

«Трон святый! Я выгляжу…»

«Вставай. Вставай. Есть работа».

Она отвела взгляд. Ей не нравилось видеть все эти штуки на своем лице. Алья провела руками по животу, чувствуя, как колышется и пучится плоть.

Она растолстела. Действительно сильно растолстела.

Ей было плохо. Нужно было попить. Нужно поесть.

Алья, шатаясь, вышла в другую комнату. Там не было еды. Просто ее жилая комната, обшарпанная, вонючая и полная гудящих мух. На полу виднелись какие-то пятна. В одном из углов высыхала лужа комковатой рвоты. В остальных все было еще хуже.

«Я должна вычистить это. Очень скоро. Нужно просто найти время».

Она продолжала идти, а ее телеса грузно покачивались под сорочкой, заставляя вздрагивать каждый раз, когда ткань касалась воспаленных язв. Ноги ступали по лужам клейкой жижи.

«Нет времени. Нет времени. Нет времени».

Алья провела руками по бедрам и почувствовала изгибы отекшей плоти, выпиравшие из-под ткани. Такие разбухшие, неудобные, как будто что-то пыталось вырваться наружу. Сколько времени она была такой? Вспомнить не получалось.

Зато она вспомнила человека, который ей помогал. Он был милым. Как там его звали?

«Это неважно. Есть работа».

Она была благодарна за его доброту. Человек хорошо к ней отнесся и предложил мазь, которая подлечила самые болезненные высыпания, а еще он делал чай со специями, от которого в голове прояснялось, и терпеливо перевязывал язвы на ногах, руках и шее. Он был рядом с тех пор, как она заболела. И никогда ее не покидал. Такой внимательный. Такой добрый, хотя пах он странно.

Может, это из-за чая у нее так опух живот.

Алья открыла дверь и заковыляла вниз по ступеням. За пределами ее квартиры воздух был чище. В общем коридоре не было всей этой мерзости, что скопилась у нее на полу. Какой позор! Все ее опередили. Хелод уже должна пускать слухи, зажимая нос и бросая злобные взгляды на ее дверь.

«Это неважно. Есть работа. Есть работа».

Она добралась до двери на улицу и толкнула ее. В проем хлынул солнечный свет и ослепил Алыо, из-за него в висках начало что-то пульсировать. Она почувствовала головокружение и облокотилась па косяк двери. Было слышно, как вокруг разговаривают и толпятся люди.

Эти люди были на улице. Она вышла на улицу в ночной сорочке. Зачем она это сделала? Это же неприлично.

«Это неважно. Это неважно».

Она продолжала идти. Солнце било по глазам, поэтому их пришлось закрыть ладонью. Идти было тяжело. Камни на улице врезались в кожу. Алья почувствовала, как вскрылись язвы на подошвах ног, из них полилась копившаяся там жидкость. Она ощущала, как колышется ее брюхо. Трон, она действительно стала жирной. Отвратительно.

Она услышала, как людей вокруг нее едва не выворачивает наизнанку, и сделала маленькую щелочку между пальцами, чтобы посмотреть, что там творится. Все разбегались от нее, или показывали пальцами, или смеялись. На их лицах было написано отвращение.

Из-за этого она почти решила остановиться. Почему они смеются? Откуда взялось отвращение на лицах? Может, ей нужно вернуться и помыться? Что она вообще делает в ночной сорочке посреди улицы?

«Это неважно. Есть работа. Есть важная работа. Они не имеют значения. Они не имеют значения».

Она продолжала идти. Ей не нравилось, когда мысли зацикливались. Когда она шла вперед, становилось немного лучше.

Потом Алья услышала крики. Сначала женский вопль, а потом мужской голос, выкрикивавший какую-то фразу снова и снова. Ей это не нравилось. Это расстраивало. Она побежала, хотя это было нелегко, с изрезанными ступнями и болтающимся пузом.

«Сделай сейчас. Сделай сейчас. Сделай сейчас».

Сделать что? Почему ее мысли опять стали повторяться?

Она набрала скорость, врезаясь в стены и отлетая от них. Алья споткнулась о крышку канализационного люка и чуть не полетела лицом в дорожную пыль. Из-за света почти ничего не было видно. Она не понимала, где находится. У собора? Она надеялась, что да. Ей нравился собор. Жрецы благословляли ее уже три раза, может, даже больше. Так трудно вспомнить.

— Стой, где стоишь!

Голос был, кажется, женским, только страшным. Ужасно громким. Алья обернулась и раздвинула пальцы.

Она увидела, что на нее бежит чудовище. Гигантский монстр, закованный в черную броню и облаченный в пламя.

В руках у монстра было огромное железное оружие, которое дымило и плевалось из жерла. Она увидела, как люди разбегаются в стороны от монстра, от нее, бегут по улице, крича и спотыкаясь.

«Сделай сейчас. Сделай сейчас».

Сделать что? Она очень испугалась. Монстр почти догнал ее. Она отняла руки от лица, пытаясь понять, где очутилась. Она увидела священную бронзовую аквилу, прибитую над притолокой двери. Услышала гул оборудования за скалобетонными стенами. Заметила узкие закрытые окна.

Тогда-то она и поняла, где находится. Она была рядом с силовым блоком подстанции, которая питала район. Она всего на несколько сотен шагов отошла от родного блока.

«Сделай сейчас. Сделай сейчас».

Чудовище остановилось перед ней. Их разделяло всего метров пять. Алья разглядела жуткую маску на его лице, развевающийся плащ, расколотое сердце на нагруднике. Оно направило свое оружие на нее.

Внезапно Алья поняла, что должно случиться. После стольких дней болезни, помутнения и глухоты она наконец точно знала, что случится дальше. Она попыталась сглотнуть, но было уже слишком поздно.

«Молодец».

Сестра Гонората отлетела, когда тварь взорвалась. Омерзительное тело толстой женщины со следами болезни и неестественными опухолями разлетелось на куски с ужасающей силой и скоростью. Языки желчного пламени поднялись выше окружавших ее стен, разнося кирпичную кладку, разрывая металл и разбрасывая каменную крошку во все стороны. Несколько секунд на улице бушевала буря из обломков и кусков скалобетона.

Через некоторое время хаос успокоился. Из эпицентра взрыва поднимался дым, исходящий от тлеющих куч мусора. Посреди учиненного разрушения кипели и пузырились лужицы крови. Силовой блок уцелел, но только чудом. По всей длине пролегла широкая трещина, выставляя напоказ металлический защитный экран.

Гонората поднялась с земли, чувствуя во рту привкус крови. Зрение постепенно прояснилось. Она взялась за огнемет израненными руками и осторожно подошла к краю воронки.

— Внимание, — передала она по вокс-связи, водя из стороны в сторону соплом своего огнемета. С обеих сторон улицы испуганные горожане уже вылезали из всевозможных укрытий, которые им посчастливилось найти. — Еще одна ходячая бомба. Силовой блок района Режез, на пересечении проспекта Йемн и юго-западного прохода к собору.

— Принято, — пришел ответ из Галикона. В голосе оператора связи не было никаких эмоций. Казалось, что человек на том конце линии очень устал. — Отчет о повреждениях? Бомба нейтрализована?

— Ответ отрицательный. — Гонората шла через руины, внимательно прислушиваясь и приглядываясь. Оборудование вроде бы уцелело. Возможно, шум генераторов стал более напряженным, но она не была экспертом в этой области. — Цель успела сдетонировать. Повреждения минимальны, но здесь нужна бригада техников. Если эта штука взорвется, у нас будут проблемы.

— Принято. Команда поддержки в пути. Сестра, оставайтесь на позиции.

В дальнем конце улицы началось какое-то волнение. Гонората посмотрела в ту сторону. Гражданские снова начали двигаться. Раздались крики.

Сестра Битвы сощурилась и, моргнув, активировала увеличение изображения на дисплее шлема. На улице образовалась толпа, люди выбегали наружу из дверей жилого блока. Один из гражданских двигался странно, неустойчиво ковыляя на кривых ногах. Из распахнутого рта свисал, болтаясь, посеревший язык.

— Отрицательно, — отрывисто ответила она, зажигая горелку огнемета. — У меня еще один. Просто отправляйте сюда бригаду.

Она побежала, крича толпе, чтобы они убирались с дороги, тщательно направляя огнемет и выбирая момент для того, чтобы открыть огонь.

В прошлый раз она ошиблась. Она слишком беспокоилась о сопутствующих повреждениях и не стала жечь, когда нужно было это сделать. Теперь время для подобных нежностей прошло — ситуация выходила из-под контроля.

Носители чумы появлялись повсюду, вылезали из своих вонючих дыр, как будто организованные в безмолвные, скоординированные команды.

Теперь сестра Гонората бежала быстрее, чувствуя тяжесть огнемета в латных перчатках. Ее зубы были плотно сжаты, а палец свободно лежал на гашетке.

На сей раз все будет иначе. Этот не успеет сглотнуть.

Ингвар услышал далекие взрывы раньше Байолы. Он сразу напрягся, вычисляя направление. Сразу после этого прозвучал еще один взрыв, ближе к собору, который смогла услышать и Сестра Битвы.

— Что за… — успела произнести она, в то время как Ингвар уже двигался.

— Началось, — мрачно сказал он, направляясь к двери.

Байола последовала за ним. У нее не было ни брони, ни оружия.

— Уже? — спросила она. В голосе проскочили предательские нотки беспокойства. — По последним отчетам, они были в днях пути отсюда.

Ингвар задержался перед дверью и сухо улыбнулся.

— Ты раньше сражалась с проклятыми чумой, сестра? — спросил он.

Байола покачала головой.

— Они воюют не только тесаками, — сказал Ингвар. — Зараза распространяется. Они посеют здесь семя болезни в надежде, что оно укоренится. Они наполнят воздух токсинами и отравят воду. Завербуют слабых умом в свои ряды, нашептывая им из темноты. Они превратят это место в рассадник предательства и болезни задолго до того, как их армии покажутся на горизонте. — Он протянул руку к своему шлему. — Я уже видел такое раньше. Битва начинается сейчас.

Он надел шлем и зафиксировал крепления. На ретинальном дисплее появились маркеры расстояния и руны, обозначающие передвижение членов стаи. Его братья уже начали охоту.

Странно. Гуннлаугур его не вызывал.

— Тогда мне понадобятся мои доспехи, — произнесла Байола.

Черты ее лица стали более жесткими. Исчезла неуверенность движений, на смену пришла твердая решимость.

— Да, понадобятся, — ответил Ингвар, поворачиваясь к ней спиной и выходя из комнаты. Ступени винтовой лестницы уходили вниз, исчезая во тьме. — Тебе нужно закрыть собор. И разогнать те толпы.

Байола последовала за ним.

— Если ты подождешь, мы сможем сражаться вместе, — предложила она.

Ингвар остановился и повернулся к ней. Байола неожиданно смутилась.

— Ну, то есть мы… — Она замолкла. — Мне нужно время, чтобы надеть броню.

Космодесантник посмотрел на нее сверху вниз. В своем боевом облачении он возвышался над ней. Она была маленькой, тонкой женщиной и казалась невероятно хрупкой в своих церемониальных одеждах.

В этот момент он почувствовал странный импульс, первые позывы чего-то похожего на… желание защищать. Он понял, что, если ей причинят вред, он будет сожалеть.

Это были необычные мысли. Возможно, недостойные.

— Бой уже идет, — сказал он, разворачиваясь. — Я не могу ждать. Если мне позволят, я вернусь.

Из нефа собора уже доносились звуки тревоги и шум, издаваемый бегущими испуганными людьми.

Байола поспешила за десантником.

— Ты мог бы помочь нам здесь, Космический Волк.

Ингвар вздрогнул. Он был Фенрика, Небесный Воин, сын Русса. Космическими Волками их называли иномиряне, введенные в заблуждение тотемами, клыкастыми челюстями и звериными глазами.

— Если бы Хьортур был жив и услышал, как ты нас называешь, — сказал Волк, — он вырубил бы тебя на месте и не посмотрел, что ты простая смертная.

— Кто?

Ну конечно. Он же не упоминал это имя.

— Хьортур Кровавый Клык. Тот, кто вел нас когда-то. Я про него тебе рассказывал.

Байола остановилась как вкопанная. Ингвар оглянулся через плечо и заметил удивление, отразившееся на ее лице. На какую-то секунду эбеновая кожа буквально посерела.

— Знакомое имя? — спросил он.

Байола покачала головой. В этот момент прогремел еще один взрыв. Казалось, что он произошел у самых стен собора. Каменная кладка вокруг них вздрогнула, с потолка посыпались струйки пыли.

— Ты прав, — сказала она, протискиваясь вперед и устремляясь вниз по лестнице, к дверям. — Началось. Мы и так слишком долго разговаривали.

Ингвар двинулся следом. Он не был дураком: она явно узнала имя. В этом не было ничего невозможного, Ярнхамар воевал в сотнях миров и рядом с десятками союзников. Но вероятность такого была крайне мала.

Тем временем Байола добралась до дверей и распахнула их. Она уже собиралась выйти в основную часть собора, но в последний момент оглянулась и посмотрела Ингвару в лицо.

— Ты прибыл вовремя, — сказала она. В голосе появились странные саркастические нотки. — Прямо перед тем, как началась драка. Странно, да?

Ингвар вытащил Даусвьер из ножен. Он слышал, как нарастает беспокойство за пределами собора.

— Мой вюрд привел меня сюда, — ответил он. — Так же как твой — тебя.

Байола сухо усмехнулась.

— Может, ты и прав. — Она смотрела прямо на него. На лице была написана странная смесь вызова и веселья. — Мне действительно не хватает веры.

Ингвар почувствовал запах гари, который едва смогли приглушить дыхательные фильтры шлема. Толпы людей, в суетном беспорядке метавшихся по улицам, издавали истошные вопли. Он почувствовал, как учащается пульс, заранее готовя его к предстоящим нагрузкам.

Поведение сестры-палатины стало странным. Сейчас не было времени, но нужно будет обязательно поговорить с ней еще раз.

— Когда я уйду, запри здесь все, — сказал он, — и начинай готовиться к осаде. Убивайте всех, на ком есть признаки заражения. И разгони эти проклятые толпы.

Он протиснулся с лестницы в неф. Дисплей шлема уже помечал цели для стрельбы.

— А ты вернешься? — крикнула ему вслед Байола.

— Можешь на это рассчитывать! — прорычал он, включая расщепляющее поле Даусвьера и пускаясь бегом.

Вальтир остановился на несколько мгновений, вонзил острие Хьольдбитра в мягкую землю и облокотился на меч. Солнце начало скрываться за крышами зданий Хьек Алейя, обозначив конец длинного и жаркого дня.

Несмотря на пот и грязь, покрывавшие обнаженные участки кожи, он не чувствовал себя усталым, даже самую малость. По мере того как жара спадала, улицы становились все более удобным местом для охоты. Это была начальная стадия заражения — всплески угрозы были спорадическими и изолированными друг от друга. Его жертвам пока не удавалось сбиться в сколько-нибудь внушительную группу.

Однако процесс только начался. Какие-то районы нижнего города уже пылали, в ясное небо поднимались столбы грязного дыма. В округе было скрыто еще множество чумных гнезд, укромных уголков, лелеющих мор и скверну. Вальтир и все остальные защитники знали, что эти гнезда готовы взорваться, разнося по воздуху вызревавшее в них зараженное содержимое.

Перед ним протянулась линия полуразрушенных складов с металлическими каркасами. Все они были на разных стадиях износа, громадные и неуклюжие, выделяющиеся на фоне темнеющего неба. Проходы между ними утопали в тенях и бурой пыли. Стены покрывал грубый осадок из летучего песка, оставшегося в щелях металлоконструкций. Вальтир уже нашел одно гнездо разносчиков чумы в этом районе и был уверен, что здесь есть еще. В таких полузабытых и редко патрулируемых местах создавались идеальные условия для инкубации протомутантов.

Он немного наклонил голову, замедлил дыхание, подождал, пока стихнет от отсутствия активности гул доспехов, и прислушался.

Он не сразу обнаружил то, что искал. Шум был едва различим, он шел из-под земли и был приглушен стенами, висящей в воздухе пылью и расстоянием.

Но слух Вальтира был острым, как и у любого из его братьев. Он улыбнулся, поднимая Хьольдбитр в боевую позицию и наблюдая, как свет блестит на клинке при движении. Затем он начал тихо идти.

Космодесантник проскользнул в узкий проход между двумя складами, и тени сомкнулись вокруг него, как вода. Через двадцать шагов в стене слева была пробита дыра. Он разглядел пластину гофрированного металла, оторванную от креплений и болтающуюся, словно клочок кожи над раной, дрожащую в остывающем воздухе. Чем ближе он подходил, тем громче становился шум: различались хриплое дыхание, неровное и влажное, и мягкое шуршание ткани по липкой коже. Работала не одна пара легких. Тела прижались друг к другу, плотно сгрудившись у дальнего конца поврежденной стены.

Вальтир остановился и принюхался, раздувая ноздри. Сладковатый привкус разложения распознавался сразу. Ни один из зараженных естественной болезнью так не пах, даже если у него была гангрена. Те, кто заболевал этой неестественной чумой, начинали любить ее сладкий запах. Они не желали исцеляться. Им нравилось гладить свои язвы и гнойники, нежно сжимать их и ощущать липкие желчные выделения между пальцами. После этой стадии больные начинали бояться только смерти. Она означала для них конец блаженной боли и так любимого ими страдания. Даже ослабев от чумы, они будут драться за свою жизнь, чтобы хотя бы немного растянуть зловонную агонию и насладиться ей еще несколько секунд.

Вальтир прокрался через пролом в стене, двигаясь незаметно, оценивая численность противника. Около десятка, и все поблизости. Не подозревают о его присутствии.

Легкая добыча.

Одним усиленным доспехами движением он бросился вперед, прорываясь сквозь рваную дыру в стене внутрь похожего на пещеру помещения. Звон падающих и отскакивающих от брони обломков металла наполнил все вокруг эхом. Вальтир резко развернулся и заметил скопление разбухших от чумы тел у ближайшей стены. Они были завернуты в грязные тряпки и жались друг к другу, словно выводок крыс. Стоило им заметить космодесантника, как комок тел распался, и чумные твари начали разбегаться и расползаться в стороны на четвереньках.

Но их враг был намного быстрее. Первая из зараженных умерла, не успев издать ни звука, — Хьольдбитр разрубил ее от головы до пояса одним молниеносным ударом, грудная клетка разлетелась осколками костей.

Еще один попытался проскочить по полу у самых ног, задыхаясь, как собака, обезумевшая от страха. Вальтир развернулся и сделал выпад. Отечная голова мутанта покатилась в пыль, аккуратно отсеченная от разбухшего тела.

Вальтир не прерывал движения, нанося удары один за другим со скоростью мысли, плавно двигаясь, в то время как все больше зараженных пытались найти укрытие. Каждый удар был идеально направлен и сбалансирован. Разрубались шеи, рассекались мускулы. Убийства были эффективным результатом смертоносных приемов. Единственными звуками здесь были сдавленные крики его жертв, раздававшиеся во тьме, полные ужаса и удивления.

— Девятнадцать, — выдохнул он, увеличивая счет сегодняшних убийств. — Двадцать. Кровь Русса, их тут больше, чем я думал.

Пол стал липким от крови. Космодесантник убивал с невероятной скоростью, свалив большую часть противников до того, как они смогли отбежать от него больше, чем на пару шагов. Лишь несколько смогли выжить после его первого нападения и унеслись во тьму, визжа, словно испуганные свиньи.

Он последовал за зараженными, размашисто шагая по растрескавшемуся скалобетонному полу, низко держа клинок. Им негде было прятаться. Их шаркающие нетвердые шаги отдавались эхом и выдавали их положение. Вальтир нагнал первого беглеца, мужчину со слезящимися белыми глазами и светящейся сыпью на жирной шее. Хьольдбитр мелькнул, и зараженный повалился на землю. Раздутое брюхо было вскрыто одним широким ударом.

Вальтир шел по помещениям склада, словно дух возмездия. Он знал, что противник почти не видел его в темноте и мог различить только движущиеся светящиеся линзы шлема и блеск клинка при взмахе.

Ему это нравилось. Ему была по душе мысль, что враги дрожат от ужаса еще до того, как он подходит на расстояние удара.

За несколько следующих секунд погибли еще три твари, их вопли оборвались, сменившись удивленным булькающим кашлем от пошедшей горлом крови. После этого только одна пара ног продолжала бежать к дальней стене. Вальтир ринулся на звук шагов, зафиксировав взгляд на одиноком ковыляющем впереди мутанте.

Он вышел на нужную дистанцию. Зараженный задыхался от страха, когда космодесантник занес клинок для удара. Вальтир чувствовал скверну в этом человеке, его страх и желание сбежать.

Он яростно и быстро опустил Хьольдбитр, наблюдая, как мономолекулярное лезвие несется к хребту жертвы…

…и промахнулся.

Невероятно, но покалеченный болезнью человек умудрился отскочить в последний момент и уйти из-под клинка. Лезвие рассекло его одежды и отрезало полосу ткани, но не попало по телу.

Вальтир почти сбился с шага. Это было непростительно. Постыдно.

— Я хотел убить тебя быстро, человечек! — взревел он, бросаясь за убегающим силуэтом. — Но теперь ты будешь страдать!

Мужчина двигался с невероятной скоростью для настолько истощенного тела. Это были кожа да кости под болтавшимися лохмотьями. Он добрался до дальней стены и начал заполошно искать выход. Ему повезло наткнуться на ржавую металлическую дверь, висевшую на петлях. Зараженный врезался в нее, и замок сломался. Не теряя времени, тварь протиснулась в щель и оказалась на улице.

Вальтир выругался и припустил следом. Оказавшись снаружи, Волк оглянулся, ожидая увидеть, как мутант удирает по одной из узких улочек. Вместо этого он обнаружил его скорчившееся в пыли тело у своих ног. Лохмотья потемнели от крови и грязи. Над трупом возвышался громадный воин в жемчужно-сером доспехе, державший могучий боевой молот одной рукой.

— Это было беспечно, брат, — с укором произнес Гуннлаугур, стряхивая капли крови с оголовка молота.

Вальтир ощетинился. Энергия все еще кипела в его жилах.

— Ему повезло.

Гуннлаугур жестом указал на склад:

— Там чисто?

Вальтир кивнул.

— Хорошо, — сказал Волчий Гвардеец. Его голос звучал удовлетворенно. — Я вызову огнеметный расчет.

Он поставил ботинок на покрытый язвами череп трупа и опустил ногу. Кость подалась с влажным треском, и кровь вперемешку с белыми комьями разлетелась по пыльной земле.

— Пойдем со мной, свердхьера, — позвал Гуннлаугур, уходя с улицы.

Вальтир последовал за ним. Двое космодесантников шли по лабиринту пыльных улочек в обход складов. Впереди в лучах заходящего солнца блестели золотом очертания верхнего города.

— Они везде, — мрачно сказал Гуннлаугур. На его доспехах остались следы недавних стычек: потеки высохшего на ветру гноя и слизи на перчатках и нагруднике. — А ночью будет еще хуже.

— Сестры справятся, — произнес Вальтир.

— Не сомневаюсь.

Гуннлаугур остановился и опустил голову.

— Ты разговаривал с Гирфальконом после того, как мы высадились? — спросил он.

— Немного, — пожал плечами Вальтир.

— Что ты о нем думаешь?

Вальтир ответил не сразу. После тренировочной дуэли на борту «Ундрайдера» он не особо задумывался об Ингваре.

— Дерется как раньше, — наконец сказал он.

— Правда? — удивился Гуннлаугур. — Я видел другое.

Вальтир вздохнул.

— Что ты хочешь от меня услышать? Если он и изменился, то не больше, чем мы все.

Гуннлаугур не двигался с места. Было невозможно понять, какое выражение застыло на его лице за окровавленным забралом.

— Я не стал бы обвинять тебя, если бы ты высказался против него. Ты был единственным рунным клинком в Ярнхамаре. Теперь вас двое. Я хочу, чтобы ты знал: ты останешься моим мечником, моей правой рукой, несущей возмездие. Это не поменяется.

Вальтир не знал, что об этом думать. Он не просил ничего подтверждать. Сам факт того, что Гуннлаугур говорил подобное, заставил его задуматься.

— Рад слышать, — сказал он.

Гуннлаугур пошел вперед.

— Нам нужно выбраться из этого города, — пробормотал Волчий Гвардеец. — Охота за этими отбросами утомляет.

— Только скажи, веранги, — произнес Вальтир, двигаясь следом, — и мы все пойдем за тобой.

— Нет, — неожиданно жестко отрезал Гуннлаугур. — Не все. Я не хочу, чтобы Ингвар шел с нами. Я не желаю, чтобы он сомневался в приказах и чтобы он нас тормозил. Скитья, я просто не хочу видеть его там.

Вальтиру не понравилось услышанное. Это не был путь стаи. Конечно, Ингвар вел себя странно после возвращения, но он вернулся всего несколько недель назад. Ему нужно было время, чтобы приспособиться и вернуться к старым привычкам.

— Уверен? — спросил он.

Волчий Гвардеец зарычал.

— Это мое решение, — прозвучал резкий ответ. — Ты, я, Ольгейр, Бальдр и щенок пойдем в этот набег. Ингвар останется здесь с Ёрундуром и укрепит решимость Сестер Битвы. Русс знает, здесь для них будет вдосталь работы.

— Он этому не обрадуется, — покачал головой Вальтир.

— Он и не должен. — Гуннлаугур угрожающе размахивал молотом во время ходьбы. Боек раскачивался в сумерках, словно маятник. — Но мне нужна твоя поддержка. Ты за меня?

Это Вальтиру тоже не понравилось. За пятьдесят семь лет Гуннлаугур ни разу не просил его о поддержке. Он просто брал и делал — таков был порядок вещей. Теперь, похоже, все внезапно изменилось. Как будто вся уверенность Гуннлаугура, его знаменитая гордость и оправданная безрассудность в бою таяли на глазах.

На какой-то миг Вальтиру хотелось возразить, оспорить решение, принятое в отношении Ингвара, выступить в защиту разрушенного братства.

Но он не стал этого делать. Он присмотрелся к Гуннлаугуру, заметил подавленность и разочарование в осанке воина, слишком сильно сжатые на рукояти молота пальцы, почти незаметное напряжение в крупных шагах — и передумал.

Возможно, это было к лучшему. Охота — чистая, не замутненная враждой, — могла бы разогнать навалившуюся на душу тяжесть.

— Я всегда поддержу тебя, — сказал Вальтир, запинаясь, пытаясь вложить в голос больше уверенности, чем чувствовал на самом деле.

— Хорошо, — отрывисто произнес Гуннлаугур, так, как будто услышал то, что хотел. — Тогда займемся делом. Встречаемся у Врат Игхала.

— А потом?

Низкий, клокочущий рык вырвался из груди Гуннлаугура.

— А потом мы вырвемся из этой дыры, — ответил он, — и обрушим Хель на головы наших врагов.

Глава тринадцатая

Огромный, похожий на слиток раскаленного золота диск солнца закатывался за западный горизонт, заставляя его оживать в языках пламени, окрашивая небо в бронзовый цвет. Тени на ржавых песчаных равнинах начали удлиняться, сбегая ручейками по изгибам песчаных барханов и скапливаясь в неровных укрытиях противоположной от светила стороны. Дышать стало легче. Воздух по-прежнему был горячим, но из него ушла обжигающая, ошеломляющая тяжесть.

В лучшие времена закат на Рас Шакех был временем волшебства, когда над притолоками зажигались свечи и каждый спешил в одну из ста двадцати восьми городских часовен, чтобы участвовать в ритуале благочестия. Запахи корицы и масла гала поднимались от жаровен и кадильниц, переплетаясь с шелестом и гулом голосов верующих, возносящих молитву и надеющихся на чудо.

Однако в этот раз приход ночи не нес с собой ничего волшебного. Повсюду в Хьек Алейя пылали костры, на которых сжигались нечестивые тела чумных диверсантов. Костры, зажженные перед дверями часовен, теперь густо чадили из-за обуглившихся трупов проклятых. Запах горелого человеческого мяса, похожий на вонь пригоревшей свинины, повис облаком над узкими крышами и извилистыми улочками города.

Сожжение зараженных тел было единственным способом, позволяющим ограничить распространение инфекции. Оставленные без присмотра трупы быстро становились прибежищем для мух и личинок, разносивших болезнь. Сестры методично прочесывали квартал за кварталом, хватая всех, у кого замечали признаки заражения, и даруя им милость Императора. Горожане угрюмо наблюдали за этим процессом, не до конца осознавая угрозу, которую представляли собой разносчики чумы, скрывающиеся среди них. Жителей возмущали жестокие меры, предпринятые для сохранения их собственных жизней. В Галикон поступали слухи о бунтах в бедных кварталах, о том, что семьи укрывают мутантов в подвалах и на чердаках и даже применяют силу, чтобы спасти их от огнеметных команд.

Пока это были не больше чем слухи, но все только начиналось. Все знали, что дальше будет хуже.

Ольгейр стоял на бастионе Врат Игхала в тени одной из бесчисленных защитных башен и смотрел на раскинувшийся внизу город. В отличие от своих братьев он не принимал участия в охоте. Все его силы были направлены на укрепление обороны города. Одни стены он латал, в стенах других зданий пробивал ходы и копал траншеи, чтобы обеспечить беспрепятственное движение техники. Космодесантник без устали работал весь день, таская и поднимая грузы наравне с механизированными погрузчиками, орал на смертных рабочих, сподвигая их на большее самопожертвование. Многие из этих людей были уже измождены, их отправили на строительные работы сразу после возвращения с южного или западного фронтов.

Ольгейру было жаль бедняг. Он с уважением относился к их жертве, видел боль на их лицах, знал, с чем им пришлось столкнуться на поле боя.

Но он не давал им пощады. Время поджимало, и буря подходила все ближе. Пока Сестры Битвы были заняты подавлением заразы, большая часть задач по укреплению обороны города легла на его плечи. И Ольгейр отнесся к этому со всей ответственностью, полностью отдавшись тяжелой изматывающей работе, как будто мог в одиночку перестроить весь город за те несколько дней, которые у них остались. Он таскался вдоль рядов мокрых от пота рабочих, растянувшихся от внутренних стен до внешних ворот, обеспечивая порядок, ругался, требуя увеличить поставки материалов, и сам расчищал завалы и барьеры там, где не хватало сил простым людям.

Но даже силы космодесантника имели свой предел. Когда последний луч солнца исчез за горизонтом, Ольгейр привалился к раскаленному камню внутренней стены и почувствовал, как пот, испаряясь, поднимается паром от его тела, словно от боков загнанной лошади. Каждый мускул ныл от боли, а контакты, соединяющие тело с силовой броней, неприятно зудели.

Он запрокинул косматую голову и втянул полную грудь теплого ночного воздуха, почувствовав дымный привкус на задней стенке горла. На него смотрели сверкающие серебристые звезды, плывущие по просторам темнеющего ночного неба.

— Хья, великан! — Знакомый голос донесся откуда-то снизу, из-под парапета со стороны архитрава ворот, где сейчас устанавливались новые батареи лаз-пушек.

Ольгейр улыбнулся и повернулся навстречу Бальдру.

— Как охота? — спросил он.

Бальдр ухмыльнулся. На его лице остались брызги крови, а длинные волосы разметались по плечам. Шлем был пристегнут к поясу, а меч покоился в ножнах.

— Они везде, — ответил он, вставая рядом с Ольгейром и присоединяясь к созерцанию городского пейзажа. — Убиваешь одного, и тут же откуда-то выскакивает другой. От такой работы пить хочется.

Ольгейр внимательно посмотрел на Бальдра. Тот выглядел лучше, чем когда они высаживались на планету. Глаза обрели прежнюю яркость и стали похожи на золотые бусины, светящиеся мягким светом. Может быть, его щеки казались чуть более впалыми, чем обычно, но в голосе вновь проявилась привычная уверенность.

— Тебе идет этот настрой, брат, — сказал Ольгейр. — А то я уже начал беспокоиться.

Бальдр грузно облокотился на каменные перила.

— Не стоит, — ответил он. — Но приятно знать, что у меня есть сиделка.

Ольгейр разразился громким, рокочущим смехом. После целого дня таскания тяжестей хорошо было снова дышать полной грудью. Огромный космодесантник раскинул руки в стороны, чувствуя, как растягиваются мышцы и расслабляется закостеневшее от работы тело.

— Не раскисай тут, — предупредил он. — Мы скоро выдвигаемся.

Бальдр кивнул. Казалось, что он полон энтузиазма.

— Ага, — сказал он. — Жду не дождусь.

И это было правдой. На его лице застыло голодное выражение, каждая черта была проникнута алчностью. Он смотрел на мерцающий огнями ночной город и дальше, на темные, как старое вино, пустоши за его пределами.

— Ты хорошо поработал, — заметил Бальдр, осматривая земляные укрепления, созданные на всем пути от внешних ворот до внутренних.

Ольгейр фыркнул:

— Даже если бы у нас были недели, мы бы не успели сделать все.

— Тем не менее ты сделал много.

Великан пожал плечами:

— Главные ворота напичканы огнеопасными смесями. Как только враг прорвется через них, мы спалим весь авангард. Дальше у нас идет три эшелона траншей, через которые им придется перебраться. Туда мы закачаем прометий, как только начнется главная заваруха, и это тоже задержит их на какое-то время. На этих воротах теперь в два раза больше пушек. Я перетащил сюда часть стволов, которые они собирались поставить на стены Галикона. Нет смысла держать их там. Если враг дойдет до тех стен, мы все уже будем давно мертвы.

Бальдр задумчиво кивнул.

— Хорошо, — согласился он. — Хорошо. Много еще нужно сделать?

— Зависит от времени, которое у нас осталось, — ответил Ольгейр. — Когда сестры не заняты сжиганием зараженных, они учат горожан стрелять по врагам, что, конечно, полезно, но противников местные жители задержат ненадолго.

— Не знаю. Я видел, как могут сражаться смертные. Эти, кажется, достаточно сильно испуганы. Они понимают, что отступать некуда.

— И то верно, — мрачно подытожил Ольгейр.

Бальдр барабанил пальцами по ограде парапета. Затем оттолкнулся от нее, схватился за рукоять меча и сразу отпустил. Его движения казались нервными и нетерпеливыми.

— Где остальные? — пробормотал он, разговаривая скорее сам с собой. — Нам нужно выдвигаться.

Ольгейр наблюдал за ним с беспокойством. Возможно, его предыдущая оценка была слишком оптимистичной. Странно было видеть Бальдра таким изменившимся и непохожим на себя.

— Они скоро придут, — осторожно сказал он. — Брат, я не хочу проявлять неуважение, но ты точно…

Ольгейр не сумел закончить предложение. Он так привык видеть Бальдра спокойным, без напыщенности и драматизма, что было трудно подобрать подходящие слова.

Бальдр бросил на него короткий взгляд. Казалось, что он хочет что-то сказать, выложить что-то, давно его тревожащее.

— Тяжелая Рука!

Звонкий голос Ингвара прозвучал над парапетом. Бальдр развернулся, и его выражение лица изменилось, проясняясь.

— Гирфалькон, — произнес он, сжимая руку подошедшего к ним Ингвара.

Ольгейр тоже поприветствовал боевого брата. Казалось, тот был рад видеть их обоих.

— Остальные еще не подошли? — спросил он.

Как и у Бальдра, его лицо и доспехи были покрыты каплями засохшей крови. Он не стал стирать ее со спутанных волос и кожи. Волки с гордостью носили на себе кровь своих врагов.

— Ты всегда был быстрым, — сказал Бальдр. — Много убил?

Ингвар кивнул.

— Они кишели по всему храмовому кварталу. — Он похлопал по ножнам Даусвьера. — Но больше их там нет.

Ольгейр разочарованно покачал головой.

— Не дело пачкать такой клинок об эту мразь, — рассудил он. — Сестры должны были сами прищучить их. У них на это были недели!

— Они немало сделали, — сказал Ингвар. — Это же храмовый мир, тут крошечный гарнизон. Не суди о них так поспешно.

Ольгейр усмехнулся.

— Она все-таки добралась до тебя, — подытожил он. — И теперь ты местный.

Ингвар улыбнулся в ответ.

— Пока нет, — ответил он. — Но драться они умеют. Ты в этом убедишься.

— Мы все в этом скоро убедимся, — вставил Бальдр.

Раздался звук новых шагов по парапету. Еще три воина вышли из тени башен Врат. Гуннлаугур и Вальтир шли плечом к плечу. Хафлои маячил сзади. На лице Кровавого Когтя почти не осталось следов раны, которую он получил на борту чумного корабля. На лице Вальтира застыло странное выражение. Он казался напряженным, как будто уже готовился к предстоящей битве. Крупное лицо Гуннлаугура пылало от жажды убийства. Казалось, что он готов спрыгнуть со стены, вломиться в наступающую орду и раскидать ее всю в одиночку.

— Слушайте все, — сказал он, оглядывая собравшуюся стаю. — Вот что мы будем делать.

Внутренности «Вуоко» были разбросаны по взрывоустойчивой площадке, частично освещенной прожекторами, подвешенными на установленные по периметру леса. На скалобетоне лежали целые узлы двигательных установок, разобранные и открытые ночному воздуху. Весь пол был покрыт пятнами масел и смазок. На посадочной площадке стоял тихий гул работающих металлорежущих инструментов, вой дрелей и хлопки клепальных автоматов. Сварочные аппараты выплевывали ослепительные струи голубого пламени, озарявшие всю рабочую площадь. Кругом сновали работники с пустыми глазами и что-то таскали, крепили, резали и собирали.

Все они были сервиторами и ползали по каркасу штурмового корабля, словно падальщики, собирающие кости мертвого великана. Некоторые были похожи на людей, от которых их отличали только морщинистая бледная кожа и аугметические конечности-инструменты. Другие же казались скорее машинами, чем людьми. От человеческого у них остались лишь жалкие фрагменты мышц и сухожилий, едва заметные за сегментированными гусеницами и пучками кабелей. Они работали молча, без остановок и спешки, игнорируя фонтаны искр от сварки, даже когда те сыпались на ничем не защищенную кожу.

Ёрундур выкарабкался из смотровой ямы под громадным брюхом корабля и вытер лоб. Его кожа была вся покрыта чернильными потеками от машинного масла, а борода опалилась о горячий металл обшивки двигателей. Он сменил силовую броню на грязную коричневую тунику, выставив напоказ блестящие от пота руки.

Старый Пес выхватил тряпку у одного из наиболее похожих на человека сервиторов и вытер ею шею. Волосы и борода обвисшими сосульками обрамляли его худое лицо.

— Статус? — спросил он.

Сервитор поднял на него отсутствующий взгляд.

— Задача на этапе «альфа», повелитель. Оценочное время выполнения: пять местных дней. Недостаток деталей. Перечень: два клапана регулировки подачи топлива, три шлейфа свечей зажигания, один…

— Довольно, — оборвал Ёрундур, бросая тряпку обратно в рабочего, когда-то бывшего человеком.

Она попала несчастному прямо в лицо и соскользнула на пол. Сервитор не обратил на это никакого внимания.

— Кровь Русса, — выругался Ёрундур, ковыляя по площадке, чтобы получше разглядеть борта «Вуоко». Он казался себе жестким и неуклюжим: сказывались часы, проведенные в полусогнутом состоянии над кучами искрящих деталей. — Это безнадежно.

Он тяжело зашагал к кабине корабля. Угловатый нос нависал над головой, все еще покрытый гарью после входа в атмосферу. В местах попадания вражеских снарядов виднелись трещины. Одно из стекол превратилось в месиво раздробленных осколков. Было весело, когда оно разлетелось в верхних слоях тропосферы планеты, а корабль падал как безумный.

Он отступил и упер руки в бока. «Вуоко» был далек от того, чтобы взлететь. И еще дальше от того, чтобы сражаться. Глубоко в душе космодесантник понимал, что корабль не будет принимать участия в грядущей битве. Даже если бы у него получилось восстановить часть функций двигателей, орудия бы сгорели от перегрузки после первого же выстрела.

Лучше бы он использовал это время на охоту за зараженными вместе с остальными членами стаи, пока чумные твари не распространились повсюду.

Тем не менее он не мог просто так бросить свое занятие. Все, чем он располагал, — это несравненное мастерство воздушного боя. Без него сложно было скрывать правду: Ёрундур был стар. Он упустил свой шанс попасть и в Волчью Гвардию, и в ряды Длинных Клыков. Все, что ему оставалось, — встретить смерть в Ярнхамаре. У него больше не было скорости, чтобы скрыться от нее, и силы, чтобы прогнать.

Старый Волк чувствовал зловонное дыхание Моркаи на своей шее. По ночам, в минуты краткого сна, который он себе позволял, ему чудилось, что темный волк дышит в спину. Это ощущение оставляло его только во время полета, когда он уклонялся и уворачивался от трассирующих очередей, выпуская на свободу ярость главного орудия.

Он отхаркнул жгучий комок смешанной со смазкой мокроты и сплюнул. Плевок разлетелся беспорядочными брызгами.

— Ты и я! — прорычал он, глядя на свой любимый «Вуоко». — Лед и железо. Я заставлю тебя снова взлететь.

Космодесантник услышал слабое покашливание за спиной и резко развернулся.

Перед ним стояла Сестра Битвы в полном боевом доспехе эбеново-черного цвета, но без шлема. Как и у всех сестер, ее коротко остриженных, почти у самой кожи, светлых волос практически не было видно. На бледном лице выделялись льдисто-голубые глаза, разглядывавшие Ёрундура с нерешительностью.

— Чего тебе надо? — рявкнул космодесантник, раздраженный тем, что его прервали. Компания безмозглых сервиторов — это одно, а живые смертные — совсем другое дело.

Сестра поклонилась.

— Я Каллия. К вашим услугам, повелитель, — сказала она, протягивая жестяную банку со стандартной порцией пищи из протеиновых экстрактов. — Меня прислала канонисса. Она подумала, что еда может вам пригодиться.

Ёрундур с сомнением посмотрел на банку. Он чувствовал запах содержимого через тонкий металл. На секунду он вспомнил о провианте, погибшем вместе с «Ундрайдером»: о сыром мясе с Фенриса, истекающим кровью и с толстой прослойкой жира, целых бочонках мьода, пенящегося на морозе и густого, как желчь.

Рот наполнился слюной, и Ёрундур сглотнул.

— Благодарю, — пробормотал космодесантник, забирая из рук женщины крохотную, по меркам его огромной руки, банку. Содержимого хватит, чтобы притупить голод лишь ненадолго.

Но канонисса была права, и хорошо, что сюда пришла Сестра Битвы. Он потерял счет времени и понятия не имел, сколько часов провел за работой.

Сестра Каллия осмотрела полуразобранный «Громовой ястреб». Ее глаза задержались на пробоинах в обшивке.

— Все не так плохо, как выглядит, — сказал Ёрундур немного поспешно. Он не смог бы вынести критики в адрес корабля, даже если тот наполовину развалился и был пробит насквозь.

— Могучая машина, — пробормотала Каллия. В ее тихом голосе не было и следа сарказма. — Даже до того, как война унесла наши немногочисленные самолеты, у нас не было ничего подобного.

Сестра начала обходить площадку, направляясь под нависающую кабину корабля.

Ёрундур отложил банку и последовал за ней. Он никак не мог понять: ее любопытство его раздражало или же нравилось?

— Четыре века, — сказал он, вставая рядом с женщиной. — Этот корабль служит уже четыре века.

Каллия повернулась к нему лицом.

— А он сможет продержаться еще немного? — спросила она.

На лице Сестры Битвы застыло печальное выражение, как будто она уже осознала, что все вокруг скоро будет уничтожено, и теперь ее волновало только то, насколько дорого удастся продать собственную жизнь.

Ёрундур почесал подбородок.

— Может быть, — хмыкнул он. — Если достанешь мне сервиторов получше, я смогу заставить его взлететь еще разок.

— У вас уже есть лучшее из того, чем мы располагаем, — печально улыбнулась Каллия, — но я поговорю с канониссой.

— Давай.

Ёрундур отвернулся от корабля и внимательно рассмотрел Сестру Битвы. За броней явно тщательно ухаживали и следили, но и на ней были видны следы недавнего использования. На кирасе и поножах краска была стерта до голого металла. Как и все ее сестры, она воевала уже очень долго.

Каллия заметила взгляд космодесантника и, похоже, догадалась, о чем он думает.

— Работа в составе огнеметных команд, — прямо объяснила она. — Следующая смена через два часа.

Ёрундур кивнул. Он уже учуял запах костров.

— Многих поубивала?

Женщина грустно кивнула.

— Слишком многих. — Она поджала губы. — Твои братья убивают быстрее, чем мы. Я видела их в деле. Они смеялись, когда работа была сделана, покрытые кровью, которую не озаботились стереть со своих доспехов.

Каллия опустила взгляд.

— А вот я не могу смеяться. Это мои люди. Месяц назад мы оберегали их. Мы говорили, что грядет новый рассвет, начало Крестового похода. Даже когда их забирает чума, я скорблю, что столь многие должны умереть. Удивительно, как вы, Волки, умудряетесь наслаждаться резней.

— Не ждите, что мы будем похожими на вас, — пожал плечами Ёрундур. — Мы были такими созданы. К тому же вы за этим нас сюда позвали, разве нет?

Каллия взглянула на него без тени смущения.

— Это канонисса вас позвала. Многие из нас, я не буду называть имен, возражали. У Волков специфическая репутация.

Ёрундур хмыкнул.

— Слухи о нас преувеличены, — ответил он. — Ты говоришь открыто, сестра. Мне это нравится. И я отвечу любезностью на любезность. До того, как я прибыл сюда, я считал, что вы все — расфуфыренные сучки, напялившие жалкую пародию нашей священной брони и прикидывающиеся, что можете драться с нами наравне. Я думал, что вы тут все набожные и заносчивые.

Каллия подавила улыбку.

— «Расфуфыренные сучки»? — удивленно произнесла она. — Это… честно.

— Я стараюсь, — пожал плечами Ёрундур. — И не удивляйся. У нас долгая память. Ваши нападали на Фенрис не один раз.

— Не на памяти живущих.

Космодесантник фыркнул:

— На нашей памяти. Вы, может, и забыли, а мы — нет. Об этом сложены саги. Мы поем о том, как отправляли ваших святош домой, сорвав с них одежды, на кораблях, рассыпающихся на глазах.

Каллия вздохнула.

— Я уверена, что так оно и есть, — сказала она — Но вы — воинственный народ. На Фенрис нападала и Инквизиция. Похоже, вы легко наживаете себе врагов.

— У нас нет врагов, кроме предателей и ксеносов. Если кто-то решает встать нам поперек дороги, то это их проблемы.

Каллия кивнула, словно найдя подтверждение каким-то своим мыслям.

— Возможно, это как раз то, что я имела в виду.

Ёрундур замолчал, неожиданно осознав, что наговорил слишком много. Обычно он не беспокоился по этому поводу, но Гуннлаугур настрого приказал им всем поддерживать дружеские отношения с союзниками.

— Но я не слежу за своими словами, — сказал он, неловко улыбаясь и выставляя напоказ длинные желтые клыки. — Ты ведь это понимаешь? Прости меня. Мы просто дикари. Дикари из ледяного мира, который делает нас черствыми и грубыми.

Каллия снова выглядела удивленной.

— Я же не из школы для благородных девиц, — ответила она. — Но спасибо. Я не ожидала такой заботы о моих чувствах. Особенно учитывая, что мы все — как ты там сказал? — расфуфыренные сучки.

Ёрундур расхохотался в голос, отхаркнул очередной комок мокроты и закашлялся. Он сильно хлопнул Каллию по плечу, и этот удар голой ладонью по силовой броне отозвался болью.

— Ты мне нравишься! — заявил он. — Кровь Русса, похоже, что никогда не закончатся чудеса в галактике!

Каллия была в этом не так уверена.

— Наверное, нет, — произнесла она, плавно отодвигаясь от Волка, — но у меня есть срочные дела. Я поговорю с канониссой насчет сервиторов.

Ёрундур поклонился, по-прежнему улыбаясь.

— Это может подождать, — сказал он. — Моя работа на сегодня почти закончена.

Каллия вопросительно подняла бровь:

— Тебе нужно отдохнуть?

— Нет-нет. Мои братья охотились в этом городе без меня. Скоро они отправятся во тьму пустошей, и мне придется взять на себя их обязанности.

Каллия посмотрела на него с неприязнью:

— И ты будешь убивать наших людей с такой же радостью, как и они.

Ёрундур ухмыльнулся, криво и немного виновато.

— Может, даже с большей, — признался он.

Ингвар внимательно наблюдал за Гуннлаугуром. Волчий Гвардеец говорил со всеми, но избегал встречаться с ним взглядом. Он смотрел на всех, кроме Ингвара.

«Он что-то задумал. Такое, о чем не хочет мне говорить».

Ингвар почувствовал, как внутри словно что-то оборвалось. Он надеялся, что разговор в Галиконе, каким бы трудным он ни был, разрешил их спор. Никому не хотелось поддерживать натянутые отношения.

Но Гуннлаугур всегда отличался гордыней. Он был прирожденным воином, ощущал себя счастливым только тогда, когда в руке был болтер, а перед глазами — добыча. Он никогда не знал, как вести себя где-то, кроме поля боя. Волчий Гвардеец был не столько нетерпим к иной точке зрения, сколько не понимал, как другое мнение вообще может существовать. Путь Русса, жестокая жизнь на твердом льду, возвышенное состояние Небесного Воина — больше для него ничего не существовало. Так же, как сестры истово верили в абсолютную божественную природу Императора, так и Гуннлаугур считал, что наследие прнмарха, прочно укоренившееся в анналах Фенриса и освященное тысячелетиями войны, безупречно.

Ингвар не мог винить его за это. Он и сам когда-то думал так же. И для того чтобы пошатнуть эту веру, потребовалось многое.

«Ксеносы из породы тиранидов, миллионы за миллионами, превращают космос в настоящий ад, горящий от злобы улей, и застилают свет Терры. Их корабли! Огромные и разбухшие, как самостоятельные миры, извергающие потоки корчащихся и истекающих слюной существ.

Мы не можем с ними сражаться. Они нападают снова и снова. Этому нет конца. Каллимах, этому нет конца!»

Ингвар заставил себя не вспоминать. Он прогонял из памяти лицо Ультрамарина, когда тот развернулся к нему, как всегда полный стоицизма, готовый выполнить приказ, отданный им Халлиафиором. Он старался не замечать едва приметное страдание, отразившееся на этом лице, хотя Каллимах и обладал полнейшим самообладанием, сдержанностью и непоколебимой уверенностью в себе.

«Они принудили нас совершать подобное».

Ингвар сжал кулаки и заставил себя сконцентрироваться на текущих событиях.

— Канонисса смогла восстановить ауспик-сканеры средней дальности, — говорил Гуннлаугур, — и у нас есть данные о силах противника, приближающихся со всех направлений. Город находится в центре смыкающегося кольца. Численность врага сложно оценить.

— А примерно? — спросил Ольгейр.

— Тысячи, — горько ответил Гуннлаугур. — Многие и многие тысячи. Чума распространилась. Де Шателен считает, что большая часть их войск — бывшие защитники, которые сдались и мутировали. Поэтому все и случилось так быстро. Каждый взятый ими город добавлял войска в их ряды. Чем больше они завоевывали, тем сильнее становились.

— Она была права. Они хотят не разрушать этот мир, — вставил Бальдр, — а захватить его. Но зачем?

Гуннлаугур раздраженно взглянул на него.

— Нам незачем это знать. — Он по-прежнему избегал смотреть Ингвару в глаза. — Первая наша задача — выживание, вторая — возмездие. Их армии потеряли строй на подходах к городу. На периферии дисциплина хромает, и одна из колонн бронетехники на юге вырвалась слишком далеко вперед. Ею мы и займемся.

Ольгейр хмыкнул:

— О каком противнике мы говорим? Смертные? Зараженные?

— И те и другие. Может, даже больше. — В янтарных глазах Гуннлаугура вспыхнул огонек предвкушения. — Де Шателен получила какие-то странные сигналы оттуда. Они не смогли их расшифровать. Что-то… интересное движется вместе с той колонной.

Ингвар почувствовал нарастающее беспокойство. Набег — это одно. Перебить вражеских солдат прежде, чем они займут удобную позицию, — в этом был смысл. А нападать на неподтвержденные цели — совсем другое дело.

Но он ничего не сказал. Это бы только настроило Гуннлаугура против него. Честь Волчьего Гвардейца оказалась запятнана после потери «Ундрайдера». Сражение с достойным противником помогло бы ему очистить репутацию.

— Как далеко? — спросил Хафлои, беззаботно разминая пальцы. Голос выдавал его нетерпение: он уже натянул поводок, готовый сорваться.

Гуннлаугур одобрительно посмотрел на него.

— Если отправимся сейчас и будем двигаться быстро, то вступим в бой уже к рассвету.

— Транспорта нет?

— Ничего, на чем мы могли бы поехать. Мы побежим. — Гуннлаугур ухмыльнулся. — Только подумай об этом, брат: погоня под звездами и ничего, кроме запаха страха, который ведет тебя к врагу.

Ольгейр медленно кивнул, и по его уродливому, исчерченному шрамами лицу расползлась широкая улыбка.

— Идеально, — пробормотал он.

— Мы убьем их всех, — продолжил Гуннлаугур, — и все уничтожим. Бьем сильно и сразу отходим. Если будет на то воля Всеотца, они задумаются. Они уже знают, что кто-то уничтожил их корабль, и мы можем воспользоваться терзающими их сомнениями. Возможно, они даже замедлятся настолько, что мы успеем зачистить город.

— Они не замедлятся, — сказал Ингвар.

Слова невольно сорвались с его губ. Он не собирался высказываться. Сразу же он взглянул на Гуннлаугура, но Волчий Гвардеец избежал контакта. Казалось, что Вальтир, стоявший подле Гуннлаугура, почувствовал себя неловко.

— Это пустит им кровь, — произнес Гуннлаугур. — И какие у нас есть варианты? Запереться здесь и ждать, пока они не начнут скрести когтями стены? Это не путь Фенрика.

Ольгейр и Хафлои согласно заворчали. Ингвар практически носом чуял их желание отправиться на охоту.

Гуннлаугур выпрямился и встал во весь рост. Руны на его броне сверкнули в тусклых огнях ночного города, освещавших керамит словно отблесками пламени. Несмотря на кровь и слизь, скопившуюся на броне, он выглядел одновременно дико и величественно, истинное воплощение веранги.

— Мы прибыли сюда не просто так, братья, — сказал он. — Настало время доказать это.

— А Ёрундур? — спросил Ингвар.

Только тогда Гуннлаугур посмотрел ему прямо в глаза.

— Он останется здесь, — ответил Волчий Гвардеец. — Так же как и ты, Гирфалькон.

На какой-то миг Ингвар не поверил своим ушам. Он решил, что ослышался.

— Ты хочешь сказать… — начал он.

— Я хочу сказать, что ты остаешься здесь.

Голос Гуннлаугура был холодным. Его янтарные глаза не двигались.

Ингвар почувствовал, как ладони становятся влажными от пота. На несколько секунд он потерял дар речи, уверенный, что попытайся он заговорить, то скажет что-нибудь, о чем потом будет жалеть.

— Почему? — хрипло спросил он, с трудом удерживая себя под контролем.

— Чума расползается. Сестрам нужна помощь.

Это было смешно. Сестер готовили для таких задач. И они были очень, очень хороши в их выполнении.

Ингвар взглянул на Вальтира. Мечник отвел глаза.

— Твоих рук дело? — Десантник выплюнул эти слова. Злоба в голосе стала очевидной.

Вальтир двинулся было, словно желая ответить на вызов, но Гуннлаугур остановил его.

— Довольно, — оборвал он, добавляя немного угрозы в голос. — Город пылает. И я его не брошу.

Ингвар с хрустом сжал кулаки, так, что побелели костяшки.

Это было унизительно. Наказание за то, что случилось на чумном корабле.

«Мне нужно знать, что ты выполнишь приказ».

Или проверка.

Ингвар взглянул прямо на Гуннлаугура. Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза — золотистые напротив серых, как зимнее небо. Когда Ингвар заговорил, его голос звенел от горечи.

— Хочешь, чтобы я марал свой клинок о мразь, которая на ногах-то не стоит? Да будет так. — Ингвар вздернул подбородок и горделиво посмотрел на Волчьего Гвардейца. Сам Джоселин позавидовал бы такому выражению презрения. — Я вычищу цитадель. К моменту вашего возвращения здесь все будет спокойно и готово к приему.

Он прошелся взглядом по остальным членам стаи. Ольгейр остолбенел от удивления. Бальдр, казалось, был ошеломлен. Хафлои спокойно посмотрел ему в глаза. Вальтир, похоже, разрывался между стыдом и вызовом.

А затем Ингвар развернулся, не став ждать приказа от Гуннлаугура, и пошел назад, в сторону защитной башни. Он чувствовал, как лицо пылает от ярости, наполнявшей его, бурлившей внутри, словно магма под тонким слоем камня.

После того как он, пригнувшись, прошел через дверной проем и начал спускаться по ступеням винтовой лестницы на нижний уровень, за спиной раздался звук шагов. На какой-то момент он понадеялся, что это Гуннлаугур. Когда Бальдр схватил его за плечо, Ингвар почувствовал разочарование.

— Это было несправедливо, — сказал Бальдр.

Ингвар развернулся и посмотрел на него. Лицо Бальдра было белым от досады. Глаза казались глубоко запавшими, от них по лицу расползалась нездоровая бледность.

Ингвар удивился, почему он не замечал этого раньше.

— Ерунда, — ответил он.

— Ольгейр спорит с ним. Вернись. Сражайся с нами.

Ингвар невольно улыбнулся. Он слышал доносящийся с парапета рокочущий голос Тяжелой Руки. Этот спор был напрасным.

— Ты — мой настоящий брат, — сказал Ингвар. Его гнев практически утих, сменившись слабым, угрюмым чувством неправильности происходящего. — Но не стоит этого делать. Он веранги, и это его решение. Он зол на меня, а не на вас.

Бальдр выглядел огорченным.

— Это несправедливо.

— Верно. — Как только схлынула первая волна эмоций из-за унижения, Ингвар начал понимать мотивы Гуннлаугура. Он вел свой отряд совсем не так, как Каллимах, но в его действиях была своя суровая логика. — Следуйте за Гуннлаугуром так же, как раньше. Вы не поможете мне, бросая ему вызов.

Бальдр колебался. Казалось, что он запутался.

— Я не понимаю, — произнес он. — Вы же были как родные братья.

— Были. И может, будем снова. — Ингвар протянул руку к амулету, висевшему на нагруднике, к салскйордуру, и поднял его. — Но вот она, метка братства. Я ценю ее. Не беспокойся за меня.

Глаза Бальдра следили за талисманом, пока тот раскачивался в руке Ингвара. Неожиданно он почувствовал тоску, как будто какая-то его часть жалела об утрате амулета.

— Это всего лишь набег, — сказал он. — Один набег. Потом начнется настоящая битва, и мы будем сражаться все вместе: ты, я, Гуннлаугур. Как раньше.

Ингвар кивнул.

— Я жажду этого, — искренне заявил он, — а пока пусть он делает то, что считает нужным. Пустите врагу кровь, как он хочет. Ему нужда победа, чтобы прогнать призраков «Ундрайдера». Добудьте ему ее, и он позабудет о своей гордыне.

Бальдр протянул руку к болтающемуся амулету и прижал его к нагруднику Ингвара. Его лицо скривилось. Когда он встретился взглядом с Ингваром, невысказанная мысль стала очевидной.

«Это должен был быть ты».

— Как скажешь, хоть это меня и печалит, — произнес он. — Доброй охоты, Гирфалькон.

Ингвар поклонился:

— Доброй охоты, Фьольнир. Увидимся на рассвете.

После чего Ингвар развернулся и быстро пошел вниз по ступеням, все дальше от своей стаи. И чем дольше он шел, несмотря на все, сказанное Бальдру, тем плотнее становился затаившийся в груди комок обиды, от которого, как он понимал, теперь нелегко будет избавиться.

Глава четырнадцатая

Стая покинула город через внешние ворота, как только взошла первая луна. Ее свет словно набросил на еще теплую землю тонкое серебристое покрывало. Едва массивные двери с грохотом захлопнулись, космодесантники с места перешли на бег, легко передвигаясь в разомкнутом строю. Город быстро исчезал за северным горизонтом, становясь все меньше и меньше по мере того, как они ускорялись. Пятеро воинов бежали с одной скоростью, их конечности двигались как заведенные. Каждая фигура отбрасывала длинную черную тень на пыльную землю.

Гуннлаугур задавал темп. Скулбротсйор был привязан за спиной. Он нанес на свои непослушные волосы и бороду лак и на этот раз спрятал их под шлемом. Его броня, так же как и у всех остальных, несла на себе следы недавнего сражения. Руна разрушения, турза, виднелась на передней части его шлема. Ее процарапал и залил железом один из железных жрецов Фенриса. Теперь она тускло сверкала в лунном свете, отчего казалось, что забрало в форме рычащей морды несет на себе печать древней магии.

Гуннлаугур не жалел сил. Физическое напряжение позволяло очистить мысли. Волчий Гвардеец чувствовал, как его сердца бьются в унисон, прогоняя кровь по его огромному телу. Он глубоко дышал своей похожей на бочку грудью, чувствуя, как сухой воздух до отказа заполняет могучие легкие.

Стая бежала молча. Ольгейр был погружен в раздумья и все еще злился из-за того, что Ингвар остался в городе. Вальтир также был неспокоен, но не стал возражать против решения командира. Только у Хафлои было хорошее настроение. Он издал воинственный вопль в радостном предвкушении битвы, когда стая покинула город, но щенка никто не поддержал, и тот не стал больше повторять клич.

— Да что с вами такое? — проворчал он после того, как они набрали скорость. — Онемели оттого, что ваши волосы стали серыми?

Бальдр рассмеялся над шуткой, но это прозвучало подавленно. И с тех пор никто не разговаривал. Они действительно были похожи на хищников: закованные в серую броню, замотанные в странные шкуры, увешанные костяными амулетами, бегущие по дикой пустыне в поисках добычи.

Гуннлаугур не винил Хафлои за его раздражительность. Давным-давно, когда он сам был Кровавым Когтем, он бежал в бой, выкрикивая во всю глотку смертные клятвы. Тогда он с легкостью и смеялся, и бранился, а кипучая, стихийная сила, подаренная ему Канис Хеликс, била через край. Хьортур был таким же, и под его предводительством Ярнхамар представлял собой хрипло вопящую, дикую и неостановимую силу, шумную и с горячей кровью.

Гуннлаугур не помнил, когда стала исчезать эта энергичность. Возможно, причиной послужила усталость. Стая воевала без перерывов почти столетие и только на короткое время отзывалась с фронта. Даже у яростной энергии Небесного Воина были свои пределы.

Волчий Гвардеец обнаружил, что рычит на бегу, а дыхание клокочет в горле. Эго был животный, примитивный звук, означавший нарастающее раздражение. Оказалось непросто снести упреки от Ольгейра, самого добродушного из них, от того, кто всегда готов был рассмеяться, чтобы снять напряжение. К несогласному Ольгейр до сих пор не вернулось благодушное настроение. Было тяжело видеть усталость Бальдра и сомнения Вальтира.

Несмотря на все это, он не жалел о принятом решении. Ингвару следовало осознать свое место в иерархии. Это было вопросом первенства и силы. От Ярнхамара к Великой роте Черной Гривы, к Своре и до самой верхушки Империума. Все зависело от иерархии, от цепочки командования. Без ежовых рукавиц дисциплины все могло развалиться, оставляя человечество без защиты один на один с кровожадными врагами.

В свое время все снова будет по-прежнему, но только после того, как восстановится порядок. Дела пошли на самотек. Он был веранги, наследником древней и благородной военной роли. Даже если бы Гуннлаугуру хотелось ослабить хватку и дать больше воли остальным, себе он не мог этого позволить.

Во всем произошедшем не было ничего личного. Не было ни сомнений в себе, ни зависти, ни призраков прошлого. Все сводилось к долгу и лидерству.

И прежде всего дело было не в Ингваре. В этом Гуннлаугур был уверен — не в Ингваре.

«Я бы хотел получить его клинок в свою стаю. Если он бросит мне вызов, я смогу подавить его».

Слова Арьяка пришли на ум сами собой, словно сон наяву. Он вспомнил, что Каменный Кулак разговаривал с ним так, будто они отец с сыном. Это воспоминание вызвало странные ощущения. Волчий Гвардеец совсем не помнил своего настоящего отца. Все это было так давно.

«Если судьба снова сводит тебя с Ингваром, то стая сплотится вокруг вас обоих так или иначе».

Да, но была одна загвоздка. Гуннлаугуру нужно было контролировать стаю. Всегда требовалось управлять, подстраивать, придавать форму так же, как Каменный Кулак из мягкого металла создавал смертоносные клинки.

«Гордость придает тебе сил, парень».

Да, это так. Всегда было. Именно по этой причине он возвысился над рядами остальных воинов и обратил на себя внимание Хьортура. Гордость сделала его не просто сильным. Он стал несокрушим.

«Мы живем только ради стаи. Именно она делает нас смертоносными, вечными. Ничто больше не имеет значения».

И это тоже было правдой. Гуннлаугур всегда об этом знал. Он жил с этой мыслью. Что Ингвар сделал для Ярнхамара, и что — он? Именно Гуннлаугур удерживал стаю вместе после смерти Хьортура, сделал сильнее, закалил в боях и не позволил вырваться наружу их яростному духу. Смог бы Ингвар справиться с Тиндом, когда злобный характер брал над ним верх? Стал бы он смягчать горечь Ёрундура или удовлетворять потребность Вальтира в признании на каждом шагу?

Но дело было не в Ингваре.

Перед ним раскинулись бесконечные равнины, погруженные во тьму. Гуннлаугур сверился с показаниями локатора, которые выводились на дисплей шлема, и, моргнув, открыл файл данных с координатами, предоставленными де Шателен. На южном горизонте земля начинала бугриться, словно старый шрам, постепенно переходя в плоскогорье, иссеченное извилистыми оврагами. Ветер, дувший оттуда, пах скверной.

Гуннлаугур проверил расстояние до цели. На самой границе охвата сканера он заметил скопление рун, которые искал. Они горели красным цветом на фоне отфильтрованной оптикой шлема темноты пустыни.

Волчий Гвардеец скорректировал курс и ускорился. Стая последовала за ним. Он слышал тяжелое дыхание космодесантников и глухие удары бронированных ботинок по слежавшейся пыли.

— Вот оно, — сказал Волчий Гвардеец, указывая на устье широкого оврага, выходившее на равнину.

Оно было погружено в тень и не освещалось луной.

Они придут отсюда. Враг забудет об осторожности, уверенный, что на этой земле не осталось защитников. Они горделиво выйдут вперед, переваливаясь при ходьбе из-за раздутых от чумы тел, задыхаясь от скверны, живущие только чтобы разносить инфекцию, которая, бурля, течет по их отекшим жилам. Они притащат с собой боевые машины, и на каждой будут стоять давным-давно отвергнутые типы биологического оружия, отмеченные разрушительными символами темных богов.

Гуннлаугур бежал. Его дыхание участилось, но не от усталости, а в предвкушении.

Скулбротсйор легко висел за спиной. Он будет казаться еще легче, когда Волк возьмет его в руки.

Ингвар шел по пустынным улицам, и его настроение было таким же мрачным, как небо над головой. Грохот и лязг строительных работ по-прежнему звучали в ночи — все новые и новые пушки устанавливались на укрепления и все больше улиц расчищались для организации снабжения. Немногие смертные покидали свои жилища после наступления темноты. Те, кто ему встречался, носили плащи гвардии Рас Шакех или боевую броню Раненого Сердца.

Ингвар не обращал на них внимания. Он шел быстро, спускаясь от Врат Игхала в нижний город. Звезды ярко светили, лишь иногда скрываясь за клубами дыма костров. Отовсюду по-прежнему слышались звуки битвы, далекие, беспрестанные. Лазганы гвардии стреляли тихо, но периодически раздавались выстрелы огнеметов и болтеров сестер, в напряженной и наполненной страхом тишине подобные ударам молота.

Хьек Алейя окутало ощущение надвигающейся беды. Отовсюду пахло смертью. Горожане, гвардейцы и чиновники Экклезиархии подозревали друг друга и спешили донести о каждой замеченной болячке или сыпи, о случайно услышанном кашле. Все это создало натянутую, как кожа барабана, атмосферу всеобщей недоверчивости.

Ингвара это не волновало. Пускай канонисса беспокоится о городе. У него были другие дела.

Собор вздымался перед ним, пронзая шпилями ночное небо. Огни вокруг потухли, из-за чего здание казалось каким-то демоническим запретным местом. Двор, где раньше собирались верующие для получения благословения, был пуст, а каменные плиты разбиты под тяжестью гусеничных транспортов. На шпилях установили тяжелые болтеры, которые выпирали из стен, как огромные тупоносые горгульи. У дверей возвели заграждения из мешков с песком, а сами ворота укрепили полосами металла и окружили наспех сооруженными баррикадами. У всех входов дежурили гвардейцы, которые толпились около установленных на треногах лазпушек и минометов с короткими стволами.

Они расступились, как только Ингвар приблизился к главным воротам, не решаясь встать у него на пути. Гвардейцы увидели мрачное выражение его лица, когда он вышел из охватившей город тьмы.

Космодесантник распахнул двери и вошел в неф, внутри которого гуляло эхо. Он был пуст. Шаги гулко отдавались по просторным залам. Ингвар чувствовал запах ладана, оставленного в корзинах и рассыпанного по полу. Впереди из тьмы проступала статуя Императора.

Глаза Ингвара на миг задержались на изваянии. Образ был сильно стилизован. Лицо Всеотца скрывалось за золотой маской цветущего юноши. Оно было красивым, почти херувимским. Возможно, в этом крылся символизм имперских традиций: Император, пышущий силой молодости, повергает мятежного Воителя, — однако Ингвар сомневался, что эта скульптура отражала реальные события.

С другой стороны, кто из ныне живущих мог сказать, что на самом деле творилось в те времена, полные огня и утрат? Кто сможет точно сказать, что Император не надел маску из золота перед тем, как встретиться в бою с Хорусом в первый и последний раз?

История превратилась в мифы так же, как саги Фенриса, которые снова и снова рассказывались в освещенных кострами залах Этта. Никто за пределами внутренних залов Святой Терры не видел Императора уже десять тысяч лет. Возможно, даже легендарные Кустодии не знали его таким, каким он был на самом деле. Может, перед их взорами представала только внешняя оболочка или иллюзия, созданная Его несокрушимой волей, или ошеломляющие видения славы и искупления, исходящие от его вечного трона.

Однако в соборе Святой Алексии в храмовом мире Рас Шакех он всегда будет таким же, как и в миллионах других мрачных храмов Экклезиархии: юным, могучим, несокрушимым.

Человечным.

Ингвар отвел взгляд и направился к лестнице, ведущей в покои Байолы. Он уже чувствовал ее запах. Она недавно шла по этим ступеням. Подходя к ее комнате, он услышал лязг и жужжание надеваемой силовой брони.

Он распахнул дверь и шагнул внутрь. Байола развернулась навстречу незваному гостю. На ее лице отразилось изумление. Ее помощницы, три молодых женщины из сестринства в черных робах, потянулись за оружием.

— Оставьте нас! — рыкнул Ингвар, вперив взгляд в Байолу.

Он не стал доставать клинок. Его руки были пусты. Ассистентки сестры-палатины направили лазпистолеты на космодесантника. Одна целилась в голову, две других — в сердца.

Удивление быстро исчезло с лица Байолы. Она застегнула последнее крепление на новой кирасе, а потом успокаивающе положила руку на плечо ближайшей помощницы.

— Вы можете идти, — разрешила она.

Три женщины медленно опустили оружие.

Ингвар подождал, пока они выйдут. Все время, пока сестры проходили мимо него и вступали на лестницу, он не сводил взгляда с Байолы.

— Если тебе хотелось продолжить разговор, ты мог бы выбрать время получше, — сказала сестра-палатина, взяв в руки шлем и проверяя состояние креплений.

— Что ты знаешь о Хьортуре Кровавом Клыке? — спросил Ингвар.

В этот раз на ее лице не мелькнуло ни узнавания, ни чувства вины. Вместо этого Сестра Битвы устало взглянула на космического десантника.

— Ингвар, не сейчас, — ответила она.

— Ты узнала имя. Оно для тебя что-то значит. Что?

Байола раздраженно помотала головой. Она надела шлем и, покрутив, закрепила его. Раздалось шипение герметичного крепления.

— Не сейчас.

В доспехах она производила совсем иное впечатление, чем когда Волк видел ее в последний раз. В броне женщина казалась внушительнее, выше и шире. Пластины эбеново-черного керамита были окантованы серебром и украшены кроваво-красным узором. Силовой генератор за спиной издавал монотонный шум так же, как и у него. В руках у Байолы был болтер, подобный его оружию.

Ингвар встал в проходе.

— Ты служила с ним?

Сестра Битвы гневно выдохнула.

— Мне нужно идти, — прошипела она. — Уйди с дороги.

— Ты удивилась. Я видел страх в твоих глазах. Не тебя одну учили распознавать обман.

Байола разразилась циничным смехом.

— Да неужели? И кто тебя учил? Какой-нибудь напыщенный шаман?

Ингвар не сдвинулся ни на дюйм.

— Те же люди, что и тебя. Не испытывай мое терпение, сестра. У меня был тяжелый вечер.

Палец сестры-палатины лег на спусковой крючок болтера. Ингвар осознал, что ему интересно, насколько быстрой была бы ее реакция.

— Ты… — начала она, но закончить фразу ей не удалось.

Пол неожиданно вздрогнул, по каменной кладке поползли трещины. Приглушенный грохот раздался откуда-то снизу, за ним сразу последовал еще один.

— Трон, Волк, убирайся с дороги! — заорала Сестра Битвы. Казалась, она готова была расстрелять его на месте.

Ингвар поколебался секунду, но тут раздались новые взрывы, от которых затряслись стены. Все они шли снизу.

— Мы вернемся к разговору позже, — сказал он, наконец отступая в сторону.

— Ладно, — ответила она, протискиваясь мимо него и направляясь вниз по лестнице. — А теперь будь добр, займись делом.

Ингвар последовал за Байолой.

— Что происходит? — спросил он, переходя на бег, чтобы успеть за несущейся по спиральной лестнице сестрой.

Она не стала поворачиваться и продолжала смотреть вперед.

— Я пока не знаю, — холодно ответила она, — но что бы это ни было, оно в склепе, и все уже началось.

Бальдр скрючился на земле среди камней. В висках стучало, ладони вспотели, а воздуха не хватало.

Короткий период облегчения закончился, и боль вернулась. Благодаря доспехам он смог скрыть свое состояние от глаз братьев, но ощущения становились все хуже. Казалось, что какая-то сила тянет его мышцы и отрывает их от костей. Временами ему приходилось закусывать губу, чтобы не выдать себя криком.

Волк сжимал болтер обеими руками, больше всего желая, чтобы что-нибудь, что угодно, наконец случилось. Ему нужно было двигаться, действовать, заставить работать скрученные болью руки и ноги. Физические нагрузки помогали. Драка была бы еще лучше. Она позволяла ему направить боль в иное русло, сфокусироваться на враге и делать что-то полезное.

Он не знал точно, почему боль приходила и уходила, но мог догадываться. И от этих догадок Бальдру было не по себе. В варпе он был рядом с эфиром в чистой форме. В городе боль была сильнее всего в присутствии зараженных варп-чумой тварей. Только когда их нечистая зараза была остановлена, агония немного стихла.

Теперь, когда враг снова был рядом, раскаленные иглы в его висках запылали с новой силой. На этих врагах тоже будет лежать отметка варпа. Бальдр помнил слова Гуннлаугура: «Что-то интересное движется вместе с той колонной».

Не в первый раз его мысли вернулись к оберегу, который он отдал Ингвару. Бальдр так долго сражался с этой побрякушкой, что никак не мог привыкнуть к ее отсутствию. Боль усилилась с тех пор, как он ее отдал.

Он не жалел о своем поступке. Это было правильно.

Но боль действительно стала сильнее.

Бальдр крепче сжал свой болтер, сдавив рукоять оружия латной перчаткой. Кожа рук прижалась к поверхности керамитовых пластин. Внутренние мембраны доспеха казались горячими, несмотря на ночную прохладу в пустыне. У него опух язык и пересохло во рту и в горле.

— Вижу цель, — предупредил Хафлои по коммуникатору.

Бальдр напрягся и начал всматриваться в темноту. Его сердца уже колотились из-за боли, а теперь их ритм ускорился еще больше, подстегнутый гиперадреналином, впрыснутым в кровеносную систему.

Его тело знало, что скоро начнется битва. Как обычно, оно работало, подготавливаясь.

Как и вся стая, он скрывался наверху одной из стен ущелья, наполовину укрывшись за камнями и скалами. Гуннлаугур и Вальтир залегли на дальнем склоне, среди груд валунов размером с туловище взрослого человека, примерно в десяти метрах над дном ущелья. Ольгейр скорчился на той же стороне, что и Бальдр, чуть дальше и выше, чтобы иметь возможность выпустить смертоносное наполнение обоймы Сигруна. Хафлои был их авангардом, его острый взгляд помог им различить приближающуюся колонну издалека.

Космодесантники укрылись так, что их практически невозможно было заметить. Их матово-серые доспехи слились с камнями на стенах ущелья. Несмотря на то что Бальдр знал, где прятались его братья, он едва мог различить их очертания среди валунов. Только дисплей внутри шлема выдавал их местоположение, высвечивая красные руны над разбитой, осыпающейся почвой.

— Оставаться на местах! — прорычал Гуннлаугур по коммуникатору. Его голос был полон нетерпения. Он жаждал броситься вперед, и когда он наконец сорвется с места, это будет похоже на прорыв плотины.

Бальдр стиснул зубы. По его щекам струился пот.

Враг появился в зоне видимости.

Через несколько сотен ярдов к югу от позиции, занятой стаей, ущелье круто поворачивало на запад. Они появились из-за этого поворота, продвигаясь по ровному дну, как стая трюмных крыс.

Бальдр сощурил глаза, и оптика шлема, повинуясь команде, увеличила изображение так, что можно было различить даже мелкие детали.

В первых рядах — легковооруженные смертные в плохо сидящих фрагментах панцирной брони, прикрученной к гражданской униформе. Некоторые не носили шлемов, выставляя напоказ безволосые головы с серой кожей. У иных были тяжелые металлические противогазы, за линзами которых пульсировал мертвенно-зеленый свет. Они шли разрозненными группками, забыв об осторожности и размахивая оружием. Отряды были маленькими, по двадцать-тридцать человек.

В поле зрения оказывалось все больше войск. Вскоре уже сотни бойцов двигались по ущелью, часть из них хромала, иные были жутко деформированы мутациями. Каждый сжимал в руках грубый карабин или странное газовое ружье с канистрой топлива. Они заполнили русло долины от края до края, поднимая шагами облака пыли.

Бальдр вздрогнул, когда их вонь достигла его носа. Глаза заслезились, а в горле появился комок, причинявший неудобство.

«Дай мне убить их. Именем Русса, дай мне убить их всех».

Все больше войск входило в ущелье вслед за авангардом. Некоторые были закованы в тяжелую броню. Над войском реяли штандарты, раскачиваясь в унисон с ритмом шагов. На каждом знамени висела гирлянда из черепов. На рваной ткани были намалеваны нечистые символы. Бальдр разглядел три распухших мертвых головы, таращивших глаза с железной рамы, три круга, кишащих червями и личинками, восьмиконечную звезду, начертанную темной засохшей кровью.

От вида этих символов Бальдру стало хуже, и он отвел взгляд.

— Оставаться на местах, — повторил Гуннлаугур.

Первый отряд бойцов в противогазах вышел на один уровень с позицией Хафлои. Они двигались вперед без остановок, и ни один не посмотрел наверх. Бальдр начал слышать монотонное «хурр-хурр» их булькающего дыхания. На лицах тех солдат, что не носили шлемов, не отражалось ничего, только тупое полуслепое оцепенение. Казалось, что они идут на битву во сне. Вокруг бредущих фигур роились насекомые. Смрад протухшей рвоты катился перед войском, словно облако спор.

Наконец из-за поворота ущелья выехала первая цистерна с химикатами. За ней еще и еще. Огромные гусеничные шасси подсвечивались габаритными огнями, медленно мерцавшими во тьме. Техника двигалась со скоростью шагающего человека, громадные двигатели выбрасывали в воздух целые облака красноватой копоти из ржавых выхлопных труб. Цилиндрические баки, установленные на эти шасси, были разъедены коррозией, а на их стенках образовались дорожки от стекающей смазки.

Медленно, очень медленно цистерны ползли вперед. В ущелье заезжали все новые машины, и все они были такими же громоздкими и неуклюжими, как и первая. Громадины возвышались над толпами пехоты вокруг и деловито покачивались из стороны в сторону на огромных гусеницах. Из бронзовых клапанов на бортах вырывались облачка пара. Переплетенная масса труб оплетала всю ржавую поверхность машин, изгибаясь и соединяясь вместе, как беспорядочная мешанина варикозных вен. Они испускали дым и какие-то испарения. Машины, переваливаясь и грохоча, двигались в сторону фронта. С их крыш торчали покрытые бронзовыми шипами жерла пушек и книппельных пусковых установок.

Когда они подъехали ближе, земля под ногами начала дрожать. Шесть цистерн пробиралось по ущелью, и каждая была окружена сотнями солдат-мутантов. Бальдр мог различить жуткого вида новообразования на телах марширующих: огромные болтающиеся животы, которые, казалось, вот-вот разорвет от накопившейся внутри заразы, хлещущие во все стороны щупальца, проросшие из трещин между пластинами брони, скрюченные руки, по которым стекали вязкие, похожие на трясущееся желе жидкости.

Бальдр слышал тяжелое дыхание Гуннлаугура в коммуникаторе.

— Когда ведущая машина поравняется с нами — нападаем, — приказал он. — Вальтир и я берем первую цистерну, Бальдр и Хафлои — вторую. Ольгейр прикрывает. Потом двигаемся по их линии строя и уничтожаем остальные машины одну за другой. Все понятно?

Все подтвердили. Бальдр едва смог прошептать ответ в микрофон коммуникатора, боясь, что сжатые челюсти выдадут его. Космодесантнику казалось, что его кровь кипит в венах.

Первая цистерна подошла вплотную к невидимой линии, которую Гуннлаугур прочертил поперек ущелья. Бальдр наблюдал за приближением вражеской машины, желая поскорее начать двигаться, чувствуя, как его внутренности перекручиваются, а виски пульсируют. При этом он оставался совершенно неподвижен. Мерцающие огни ведущей цистерны подплыли ближе, прорываясь сквозь клубы дыма и испарений, трясясь и подтекая. От машины шел едкий запах ядовитых химикатов. Каждая клепаная панель брони и изогнутая труба несли на себе следы разложения и деградации. Удивительно, как это механическое чудовище вообще передвигалось. Мертвенно-бледные проблески пробегали по деформированным бортам цистерны, освещая комья тягучей слизи, скопившиеся на каждом соединении и поршне.

Наконец головная машина проехала мимо того места, где затаился Хафлои. Дыхание Бальдра участилось. Он услышал тихий лязг с той стороны, где скрывался Ольгейр. Великан установил Сигрун в позицию для стрельбы. Космодесантник заметил движение на противоположной стороне ущелья — Вальтир и Гуннлаугур сместились, готовые ринуться на врага.

Бальдр чувствовал себя больным. Те несколько секунд, что оставалось у него до начала атаки, он потратил на поиск источника своей болезни в рядах вражеской армии.

«Что-то интересное движется вместе с той колонной».

Он не увидел ничего, кроме бесконечных рядов бредущих вперед зараженных с распахнутыми, покрытыми язвами ртами, волочащих ноги по пыли, смотрящих вперед пустыми глазами. На некоторых виднелись остатки формы гвардии Рас Шакех.

А затем ожил коммуникатор. Услышав приказ, Бальдр испытал невероятное облегчение.

— Да направит вас рука Русса, братья! — пророкотал Гуннлаугур своим привычно диким голосом уже в полную силу. — Убивайте вволю!

Ингвар и Байола быстро спустились, миновали неф собора и двинулись ниже, на глубокие подземные уровни. Байола указывала дорогу, резко и уверенно двигаясь по изгибающимся и петляющим коридорам. Более легкий доспех давал ей преимущество в тесных каменных тоннелях, и она несколько раз почти оторвалась от Ингвара.

Комнаты и коридоры под мраморным полом собора образовали лабиринт тесных и душных помещений, покрытых толстым слоем пыли и наполненных затхлым старым воздухом. Ингвар мельком замечал рассыпающиеся от времени статуи в нишах с полукруглыми сводами, выдолбленных в стенах. Видел кожаные штандарты чистоты, свисавшие с гранитных алтарей, которые едва колыхались, даже когда он проносился мимо.

— Как, во имя Хель, они забрались сюда? — спросил он, изо всех сил пытаясь не отстать.

Внезапная буря болтерного огня разразилась впереди. Звуки дробились и искажались из-за эха, царившего в комнатах. Они были близко.

— Трон их знает, — ответила Байола напряженным голосом.

Она свернула в сторону у опоры, состоявшей из многих колонн, начавших рассыпаться от старости. Тусклая красная вспышка пламени озарила Сестру Битвы, на миг окрасив ее черную броню в цвета засохшей крови.

Ингвар обогнул препятствие следом за ней, доставая Даусвьер из ножен.

Бой шел в комнате со сводчатым потолком, который поддерживали ряды гранитных колонн. Теперь все было скрыто клубами дыма. В дальнем конце помещения яростно ревело пламя, облизывая почерневшие стены и разливаясь по полу, словно вода из кувшина. Огромные низкие предметы стояли между колоннами. Угловатые и приземистые, они напоминали молельные алтари. Все это горело, искрило и шумело, как разгорающиеся мелта-бомбы. Фрагменты дальней части потолка обвалились, и металлические балки перекрытий опасно раскачивались над бушующим пламенем. Клубы плотного дыма вились над арками, роняя хлопья сажи.

Две Сестры Битвы появились здесь раньше и сейчас отступали перед ревущим адом.

— Где они? — взревела Байола, хватая одну из Сестер за плечо и разворачивая к себе лицом. Ее голос был полон ярости.

Сестра кивнула в сторону пожара.

— Уже мертвы, палатина, — мрачно отрапортовала она, указывая на беспорядочно разбросанные обугленные тела, лежавшие на камнях у кромки огня.

Байола, не опуская оружия, приблизилась к одному из трупов, закрываясь от жара рукой. Женщина пинком перевернула его. Хилый мутант с дряблой кожей перекатился на спину, его невидящие глаза уставились в потолок. Половина его тела обуглилась, опаленная пламенем. Глаза сгорели, и мертвец таращился на мир пустыми глазницами. На его лице застыла маска животного фанатизма.

Ингвар встал рядом с Байолой.

— Как они сюда проникли? — снова спросил он.

Даже сквозь доспехи чувствовалась ужасающая мощь пламени.

Байола покачала головой.

— Ты что, в прошлый раз меня не слушал? — ответила она, присев на корточки рядом с трупом зараженного и внимательно всматриваясь в его лицо. — Я понятия не имею.

Подошли новые отряды Сестер Битвы. По линии передали приказ принести противопожарные смеси. Каменная крыша над головами начала крошиться и трескаться.

— Здесь нельзя оставаться, — сказал Ингвар, глядя на то, как разрастающаяся стена пламени достает до потолка.

— Слишком поздно, — выдохнула Байола, не слушая его. В ее голосе читались подавленность и отрешенность. — Все уничтожено.

Ингвар всмотрелся в пылающее сердце пожара, и линзы шлема корректировали изображение с учетом температуры и освещения. В пламени лежало еще несколько почерневших и обуглившихся тел. От некоторых остались только клочки плоти, разлетевшиеся в стороны после взрывов. Другие, менее поврежденные, лежали среди алтарей, как забитый скот. Из горящих ящиков вылетали фонтаны искр и сверкающие дуги электрических разрядов. Металлические корпуса устройств плавились, пучились и оплывали.

— Что это за место? — поинтересовался Ингвар.

Байола неуверенно поднялась на ноги и раздраженно отбросила его протянутую руку. Ее голова в шлеме обратилась к космодесантнику. Хотя керамитовая маска скрывала выражение лица сестры, Ингвар понял, что она разочарована.

— Если бы ты меня не задержал… — начала она и сразу умолкла.

В дальнем конце комнаты прогремело еще несколько взрывов, подпитывая пожар. Куски гранита отвалились от потолка и упали в опасной близости, разлетевшись на куски от удара об пол.

Байола еще раз взглянула на пламя.

— Слишком поздно, — сокрушенно произнесла она. — Будь ты проклят, Космический Волк.

— Что это за место? — надавил Ингвар.

— Какая теперь разница? — ответила Сестра Битвы хриплым шепотом.

Она развернулась и собралась уходить.

— Все погибло, — бормотала Байола. Ингвар провожал ее взглядом. — Все погибло.

Глава пятнадцатая

Гуннлаугур ринулся в атаку, стряхнув с себя тонкий слой каменных обломков, под которым прятался. Молот, словно живой, скользнул ему в руку, и расщепляющее поле с ревом включилось.

За спиной из укрытия поднялся Вальтир и устремился вниз по склону. Он двигался быстро и тихо, без боевых кличей.

Гуннлаугура увлекало вниз по инерции. Он прыгал и скользил по длинному, усыпанному камнями откосу, размахивая молотом, чтобы набрать большую скорость. Кровь пульсировала в висках, наполняя вены жаром и рвением.

Больше не было нужды таиться, и он мог проявить свою истинную сущность.

— Фенрис! — заорал Волчий Гвардеец, и священный боевой клич эхом отразился от стен ущелья и вернулся к нему десятками перекрикивающих друг друга голосов. — Фенрис хьольда! Бегите с криками, рабы Тьмы, ибо клинки Волков жаждут вашей крови!

Он услышал, как Ольгейр в ответ на его крик выпустил грохочущий залп из тяжелого болтера. Разрывные снаряды ударили по первым рядам гвардейцев-предателей, опустошив пространство вокруг ведущей цистерны. Десятки солдат погибли сразу. Они пытались зажимать огромные рваные раны, но в этом не было смысла, и солдаты падали в пыль. Некоторые попытались открыть ответный огонь, подняв оружие и ища взглядом цель.

Было уже слишком поздно. К этому моменту стая уже добралась до них.

Гуннлаугур врезался в тесную группу солдат, и несколько человек сразу разлетелись в стороны от одного молниеносного взмаха Скулбротсйора. Их изломанные тела рухнули на землю еще до того, как гвардейцы успели закричать.

— Кровь Русса! — взревел Волчий Гвардеец, размахнувшись молотом еще раз и отправляя в полет новую группу врагов. Он держал оружие обеими руками, вкладывал в могучие удары всю свою силу, крутился вокруг своей оси, как разрушительный ураган, пробиваясь в глубь марширующих рядов противника.

Ночную тишину разорвали яростные всполохи лазерных выстрелов и грохот болтерного огня. Гуннлаугур видел, как Вальтир кружится и прыгает, без каких-либо усилий уклоняясь от летящих в его сторону снарядов и прорубая себе путь через слабый защитный строй врага. Его путь устилали груды подергивающихся трупов — каждый из его противников был убит одним-единственным ударом.

Гуннлаугур улыбнулся. Навыки Вальтира были великолепны. Он был самонадеян. Это было прекрасно.

К этому моменту к резне уже присоединились остальные члены стаи. Полные гнева и ярости крики Хафлои эхом разносились по всему ущелью. Любимый топор Кровавого Когтя блестел в лунном свете. После каждого взмаха в воздух взлетали длинные струи крови. Бальдр выскочил из укрытия и ринулся вперед, поливая врагов снарядами из болтера и выкрикивая смертные проклятия Старого Льда. Его голос был самым жутким из всех, почти безумным.

Защищающиеся солдаты выпустили первые выстрелы в темноту. Они стреляли в панике, почти не целясь, и плохо выбирали момент. Некоторые уже скребли руками по отвесным склонам ущелья, пытаясь сбежать от внезапной и жуткой атаки серых чудовищ, внезапно появившихся из ниоткуда.

Гуннлаугур развернулся на пятках и с силой ударил Скулбротсйором в грудь чумного солдата с широко распахнутыми глазами. Сила удара разорвала тело мутанта и разбросала останки его раздробленного тела в фонтане крови и зараженных спор. Обратным движением Гуннлаугур снес голову с плеч еще одного врага. Они не могли убегать от него достаточно быстро — не хватало места. Громовой молот потяжелел от налипших кусков мяса. Плоть сгорала на мерцающем от расщепляющего поля бойке, превращаясь в рассыпающиеся обрывки. Гуннлаугур шел по рядам врагов, словно жнец из древних времен, убивал, крушил, проламывал черепа. Он возвышался над предателями. Силовая броня делала его в два раза массивнее самых крупных из противостоявших ему солдат. Его молот, не встречая препятствий на пути, исчерчивал воздух смертоносными дугами, создавая ореол уничтожения вокруг своего хозяина, как те, что были у легендарных Железных богов.

Вальтир первым добрался до цистерны. Он прыгнул, вырываясь из рук мутантов, цеплявшихся за его броню, ударом ноги сломав при этом челюсть шатающемуся зараженному с тесаком. Космодесантник ухватился за ограждение, проходившее по периметру раздутых бортов машины, и вцепился в него, ища опору для ног.

К этому моменту враг начал отвечать на атаку. Пехота ринулась на нападавших, скапливаясь вокруг осажденных цистерн. Они пристрелялись, и Гуннлаугур получил чувствительный толчок в грудь, когда в его броню угодил залп лазганов.

Он громогласно расхохотался, встряхиваясь иод лазерным огнем, словно под струями дождя.

— Так-то лучше! — пророкотал Волчий Гвардеец, прорываясь через массу окружавших его тел, убивая всех, кто оказывался в радиусе попадания громового молота.

Еще полдюжины незадачливых мутантов разлетелись на куски, упали сломанными куклами или превратились в кровавую кашу. Распухшие внутренности, крутясь, улетали в темноту ночи. — Старайтесь лучше! Ну же, нападайте сильнее!

Они прикладывали усилия. Мутанты орали на него и били ржавыми клинками, пытаясь попасть в лицо, цеплялись за ноги, когда космодесантник втаптывал их в пропитанную кровью пыль, повисали на руках, когда он замахивался молотом, выпускали плотные залпы лазерного огня в попытках свалить его с ног.

Все эти действия были тщетны. Разрушительный поток снарядов, которые выпускал Ольгейр, начисто сносил любые появляющиеся защитные построения. Хафлои пробился глубоко в их колеблющийся строй, не давая им перегруппироваться в тылу. Ужасающей мощи Вальтира враг попросту не мог ничего противопоставить.

Но настоящий ужас мутантам внушал Бальдр. Гуннлаугур, занятый собственным боем, различал только фрагменты происходящего там, но казалось, что Бальдр совершенно утратил контроль. Было слышно, как он завывает, словно банши из легенд, и от этих звуков стыла кровь. Волчий Гвардеец даже заинтересовался, какой эффект эти крики производили на врага.

— Что за Хель творится с Фьольниром? — раздался в коммуникаторе запыхавшийся голос Вальтира.

Мечник двигался вдоль борта цистерны, собираясь забраться еще выше, и разбрасывал в стороны кишевших повсюду защитников.

— Ему явно весело, — ответил Гуннлаугур, могучим пинком пробил насквозь живот разжиревшего мутанта и перемахнул через упавший труп. Гусеничная цистерна с химикатами маячила впереди в пыльной мгле, из-за мерцающего освещения стекла кабины были похожи на глаза насекомого. — Сконцентрируйся. Давай разберемся с этой штукой.

Волчий Гвардеец бросился вперед и расчистил взмахами молота два метра пространства перед собой. Три мутанта отлетели под вращающиеся гусеницы. Они долго кричали, пока тяжелые траки медленно перемалывали их тела в кровавую кашу.

Гуннлаугур прыгнул, вырываясь из толпы мутантов, и приземлился на радиаторную решетку на морде машины. Она вся была изъедена ржавчиной, и целые ее куски оставались у него в руках, когда космодесантник взбирался по ней к кабине. Гуннлаугур забросил молот за спину, закрепив его на магнитных замках, и теперь карабкался по носу гигантской машины.

Несколько врагов попытались последовать за ним, но большая их часть упала под нескончаемым прикрывающим огнем Ольгейра.

— Большое спасибо, Тяжелая Рука, — передал Гуннлаугур, когда добрался до мутного бронестекла кабины. Он наслаждался происходящим.

— Пускай они помучаются, — радостно ответил великан.

Гуннлаугур размахнулся и разбил кулаком ближайшее стекло. Наружу вырвались клубы плотного зеленого дыма, устремляясь вниз, к земле, словно разливающаяся рвота.

Космодесантник ухватился за раму и забрался внутрь. Экипаж цистерны был навечно прикован к мягким командным креслам. Восемь существ сидели в тесном пространстве кабины, забитой горами дрожащих и пульсирующих тканей и псевдооборудования. От покрытых слизью конечностей экипажа тянулись щупальца, соединенные с пучками грязных металлических кабелей. В полупрозрачных мешках булькали какие-то жидкости, которые затем фильтровались в открытых баках и, пенясь, подавались по длинным трубам куда-то в глубь необъятной машины.

Экипаж повернулся к прорвавшемуся в кабину космодесантнику и завопил в бессильной злобе.

— Ну что?!. — прорычал Гуннлаугур, пробравшись наконец через разбитое лобовое стекло и с грохотом спрыгивая на пол кабины. Он вытащил громовой молот из-за спины. — Кто первый?

Все они кричали одновременно. Пожав плечами, Космический Волк начал размахивать молотом, круша то, что осталось от черепов смертных, изничтожая их чахлые внутренности. Они умирали, вереща, прикованные к своим креслам и вынужденные смотреть, как Гуннлаугур убивает их одного за другим. Со смертью каждого из них содрогалась вся машина. Рев двигателей стал больше походить на прерывистый плач, а облака дыма поднялись еще выше. Когда почти весь экипаж был уже мертв, Гуннлаугур почувствовал, как цистерна меняет направление движения, поворачиваясь вокруг своей оси и начиная неуправляемо давить все вокруг.

— Пора уходить, веранги, — донесся голос Вальтира из коммуникатора.

— Уже? — удивился Гуннлаугур, ломая шею последней визжащей твари из экипажа и продвигаясь на дальнюю сторону кабины. — Хель, ты быстро управился.

Он взглянул на учиненные им разрушения. По металлической сетке пола стекали какие-то жидкости, розоватые от крови, с чернильными пятнами смазки. Восемь мертвых тел скорчились в спутанной массе шипящих кабелей и разбитых металлоконструкций. Питающие клапаны перестали извергать бледный газ, и его последние клубы лениво растворялись в воздухе.

Гуннлаугур удовлетворенно хмыкнул и проломил дальнюю стену кабины, оставив громадную дыру со рваными краями в обшивке. Космодесантник выскочил наружу и повис, уцепившись за ее край. Тяжелая машина продолжала двигаться, однако теперь ею больше никто не управлял. Десятки вражеских солдат, столпившихся вокруг нее, затянуло под гусеницы, пока они пытались убраться с дороги. Над полем боя разносились яростные вопли Бальдра и боевые кличи Хафлои. Они уже уничтожили свою цистерну, которая полыхала бледным химическим пламенем у одной из стен ущелья.

Гуннлаугур увидел, как Вальтир спрыгнул с накренившегося корпуса машины и, пролетев по воздуху, приземлился прямо в центре толпы мутантов с горящими взглядами. Гуннлаугур напрягся, готовясь проделать то же самое.

И тут взорвались крак-гранаты.

Вальтир закрепил их по всей длине бака с химикатами, как Гуннлаугур и приказал. Они разрывались одна за другой, выворачивая округлые борта бака и разливая едкое содержимое во все стороны. Гусеничная цистерна взбрыкнула, задрожала и вспыхнула, сбросив Гуннлаугура с кабины. Он тяжело приземлился на землю в нескольких метрах от машины, глубоко пропахав наплечником скалистый грунт и ударившись шлемом о залитые кровью камни.

Стоило космодесантнику подняться, как его окатило потоком разъедающей плоть кислоты из баков. Она стекала по его доспехам, моментально растворяя пятна крови и слизи, насквозь проедая висевшие на плечах шкуры. Смертные солдаты вокруг него были лишены защиты силовой брони. Они разом закричали, когда их плоть начала отделяться от костей. Воздух наполнился пронзительными всхлипывающими рыданиями, которые стихали, только когда химикаты добирались до голосовых связок.

Когда поток наконец иссяк, пейзаж вокруг дымящейся цистерны стал жутким. Кругом лежали тела без кожи, без глаз, с торчащими костями и сморщенной плотью. Густая сероватая масса растворенной органики с клочьями пены покрывала каменистое ущелье. Она булькала и пузырилась, впитываясь в сухую землю.

Сама лишенная управления горящая цистерна в очередной раз вильнула и наконец врезалась в дальнюю стену ущелья, выплюнув языки токсичного пламени так же, как и первая машина, догоравшая рядом.

Гуннлаугур стряхнул оставшиеся капли кислоты со своей громоздкой брони и отправился на поиски Вальтира. Под ногами тошнотворно чавкало, когда он ступал, давя полуразъеденные кости. Тот факт, что мощный болтер Ольгейра замолчал, подсказывал, что Тяжелая Рука сейчас спускается по склону, чтобы присоединиться к братьям в ближнем бою. Оставалось еще четыре цистерны, прежде чем их работу на эту ночь можно будет считать выполненной.

Гуннлаугур был этому рад. Он получал удовольствие от происходящего.

— Опережаем график, бра… — начал было он, но в этот момент что-то громадное взорвалось рядом с позицией Бальдра. Это было похоже на взрыв, но он осветил камни ущелья мертвенно-бледным светом и прозвучал как придушенный вопль. Волчий Гвардеец сразу напрягся, волоски на его руках встали дыбом.

Затем из коммуникатора раздался голос Хафлои. Он звучал совсем не так, как обычно, но был настойчивым, жестким и серьезным.

— Нужна помощь, — выдохнул он. Слова звучали неровно из-за того, что говорящий испытывал боль. — Кровь Русса, нужна помощь, сейчас.

Гуннлаугур снова поднял Скулбротсйор, и его настроение моментально изменилось. Волк сорвался на бег даже до того, как Хафлои закончил фразу.

Ингвар и Байола стояли лицом к лицу в личных покоях сестры-палатины, так же, как и во время их первой встречи. На дворе была поздняя ночь, и воздух казался тяжелым от дыма и усталости осажденного города.

Из окон в башне Байолы можно было различить огни, заполонившие все пространство нижнего города. Но они не несли в себе тепла. Это были отблески погребальных костров, лучи прожекторов или вспышки залпов лазерного огня, разрывавших тьму. Эти огни сопровождались соответствующими звуками: хрустом горящей плоти, топотом бегущих ног, криками.

Байола предпочла не стоять так долго, как в их первую встречу. Она уселась на массивный деревянный стул и устало сгорбилась, царапая дерево краями доспехов. Отсоединенный шлем выпал из ее рук и покатился по каменному полу.

— Когда ты спала в последний раз? — спросил Ингвар.

— Не помню. А ты?

— Четыре дня назад.

— Теперь понятно, почему у тебя такое настроение, — фыркнула Байола.

Ингвар пересек комнату и встал около одного из широких окон.

— Это место должно было стать для нас передышкой. — Он улыбнулся сам себе. — Гарнизонной службой.

— Не хочешь присесть? — предложила Сестра Битвы.

— Я в порядке.

Байола иронично посмотрела на космодесантника.

— Всегда на службе, ни дня без отдыха, — сказала она. — Вы что, никогда не устаете? Вам никогда не хочется просто передохнуть минутку, отвернуться от всего этого и забыть, что вы — лучшие воины Императора и что вы нужны всегда и везде, потому что, в общем, мы намного слабее?

Ингвар прислонился спиной к каменной стене. На самом деле ему была знакома усталость. Если бы дела шли не так плохо, он с радостью позволил бы себе восстановиться, подумать о том, как вести себя с Гуннлаугуром, когда тот вернется, подготовиться к грядущим испытаниям. Но сейчас все это было непозволительной роскошью.

— Что это было за место? — спросил он в третий раз.

Лицо Байолы вытянулось.

— Архив. Ничего такого, о чем тебе стоит задумываться, — просто куча блоков данных и хранилищ. Опечатанные и отсортированные. — Ее карие глаза были пусты. — История отдаленного храмового мира. Его хронология и описи запросов.

Она подняла взгляд.

— Там была наша история, — произнесла она. — Одна из тех вещей, которые я должна защищать. А теперь все пропало даже до того, как враг появился у ворот.

— Разве нельзя было перевезти все в Галикон?

— Для этого потребовался бы целый караван грузовиков, а они все были заняты для другого. — Она покачала головой, выражая покорность. — Я приняла решение. Де Шателен задаст те же вопросы, когда узнает. В ее глазах это будет просто очередной провал. Она никогда не считала мой перевод хорошей затеей и теперь только укрепится в этом мнении.

Ингвар осознал, что удивлен поведением Байолы. Когда они виделись в первый раз, она казалась такой живой, такой непокорной. Это было странно. В тонких одеждах она была сильной, а закованная в силовую броню — наоборот, слабой. Возможно, ей действительно стоило остаться в небоевых структурах.

— Это всего лишь записи, — сказал он. — Никто из твоих солдат не пострадал.

У Байолы вырвался невеселый смешок.

— Всего лишь записи, — повторила она. — Думаю, на Фенрисе вы их вообще не ведете.

— Ведем. — Космодесантник постучал пальцем по шлему. — Скальды рассказывают саги. Мы запоминаем их. И передаем дальше. Каждый из нас знает предания прошлого.

— Предания. — Тон Байолы выдавал насмешку.

— Все мы пользуемся преданиями, сестра. Кто-то хранит их в базах данных, а кто-то слушает скальдов. У ваших методов есть свои преимущества. Но и их недостатки очевидны.

Женщина сухо улыбнулась:

— Мило.

Ингвар сложил руки на груди. Капли крови на броне почернели от жары в подземелье.

— Ты знаешь, зачем я пришел, — сказал он.

Байола кивнула:

— Ты считаешь, что я от тебя что-то скрываю.

— Ты узнала его имя.

Сестра-палатина провела перчаткой по голове. На коротких и жестких волосах остались частички пепла.

— Действительно. — Какая-то вспышка былой непокорности мелькнула в ее глазах.

— Откуда?

Байола рассмеялась.

— Думаешь, он держал его в секрете? — Она бросила на Ингвара косой взгляд. Выглядело это почти кокетливо. — Вы хвастливый народ, Космический Волк. Вы трезвоните о своих завоеваниях на весь Империум от края до края. Не стоит удивляться, что о вас знают.

— Это имя для тебя что-то значило, — настаивал Ингвар. — Ты слышала его раньше.

Еще секунду Байола смотрела ему в глаза. Ее темная кожа, почти такая же черная, как пластины брони, покрытая капельками пота из-за недавней нагрузки, блестела в тусклом свете.

А потом она опустила глаза.

— Я видела немало секретных вещей, — мягко произнесла она. — Они не предназначались для моих глаз, но тот, кто проводит столько времени среди сильных мира сего, всегда немного проникает в их дела.

Ингвар внимательно слушал.

— Говорят, что Фенрис легко заводит себе врагов, — продолжала Байола. — Ты и десятой их доли не знаешь. Есть инквизиторы, которые с радостью забросают твой мир вирусными бомбами и превратят его в ядовитое болото, лишь только придумают, как это сделать. Среди ваших врагов есть и магистры орденов Космодесанта, и, конечно, в рядах Экклезиархии имеется немало тех, кто не питает к вам теплых чувств. Это не секрет. Наши войска сталкивались в прошлом и вполне могут снова сойтись в будущем.

Сестра-палатина говорила тихим, но твердым голосом. Казалось, что агент отчитывается перед своим начальством, как она, наверное, много раз делала в Ордо Фамулус. Ингвар вспомнил, какие требования предъявлялись к его речи в присутствии Халлиафиора и как сложно ему было избавиться от грубых модуляций джувукки. Результат был очень похожим на то, что он сейчас слышал.

— Имелся один документ, — рассказывала Байола. — Я видела его только раз, но тогда моей работой было запоминание информации. В нем были имена, большая часть которых не важна. И среди них был Хьортур Кровавый Клык. Я помню, как подумала тогда, что имя дурацкое, но это было до того, как мне пришлось вести дела с другими представителями вашего племени.

— Что это был за документ?

— Разъяснение к инструкции, подготовленное для старшего кардинала моего округа. Одно из десятков, проходящих через его руки каждый вечер. У таких бумаг много назначений. Может, это было связано с дипломатическими вопросами, что маловероятно в данном случае, а может, с какими-то проблемами по военной части или какими-то подпольными делишками, о которых я даже догадываться не могу.

Ее голос был ровным, спокойным, уверенным.

— Это все?

Байола кивнула.

— Я думаю, что записка имела отношение к способам связи между Фенрисом и Экклезиархией, о которых не распространяются публично. Они существуют, если ты не знал. Возможно, Хьортур был контактным лицом.

Ингвар вспомнил, каким был его старый командир — его прямолинейную браваду и клокочущий гнев, — и едва удержался, чтобы не рассмеяться. Деликатность никогда не была его сильной стороной.

— Очень навряд ли.

Байола двусмысленно посмотрела на него.

— Ну, ты знал его лично. Но в какой-то момент на него обратил внимание кардинал Экклезиархии, причем обладающий значительной властью. Я встречала и более странные вещи в галактике, хотя и нечасто. Если ты не знаешь причину такого внимания, то я не могу тебе помочь.

Ингвар глубоко вздохнул и почувствовал во рту привкус сажи, которая все еще облепляла его дыхательную решетку. Он прокручивал в голове только что услышанные слова. Комната погрузилась в тишину, которая нарушалась только периодическим шумом, доносившимся с улицы.

— В твоем голосе не было лжи, — наконец произнес он. — Но ты не рассказала мне всего, что знаешь.

Губы Байолы изогнулись в полуулыбке. Это был странный, почти меланхоличный, жест, а затем она откинулась на спинку стула.

— Ты не прав, — сказала она, — но даже если так, то не тебе читать мне нотации на эту тему.

Ингвар поднял бровь под забралом шлема.

— То есть?

— Ты меня понял, — ответила Байола. — Империум, которому мы оба служим и который мы оба любим, держится на секретах. Мы используем их, чтобы окутать себя, построить стены, а я давала клятвы никогда не раскрывать секреты, которые мне доверили. И клялась никогда не выдавать ни личности тех, кто возложил на меня эти обязанности, ни тех, кого я должна защищать. Эти обеты даются не просто так. И моя секретность для меня так же священна, как для тебя твой клинок.

Она взглянула на космодесантника, и в ее глазах светилось понимание.

— Тебе знакома жизнь в окружении секретов, Ингвар, — сказала Байола. — Ты так и не рассказал мне, что заставило тебя покинуть Фенрис на такой долгий срок, хотя я могу догадаться, и если я права, то ты не сможешь мне ничего рассказать, даже если захочешь. Ничто на этой планете не заставит тебя говорить, неважно, как сильно мне бы хотелось узнать, что за жуткие вещи запечатлены в твоей совершенной памяти.

Байола подалась вперед. С ее лица исчезла тень сдержанного веселья, оно вновь было серьезным.

— И, несмотря на все это, я не сомневаюсь, что ты — верный слуга Императора и надежный союзник. Было бы здорово, если бы ты относился так же и ко мне.

Ингвар ответил не сразу. Он следил за движениями ее тела, они говорили об уверенности, усталости в руках и ногах, чувстве комфорта от того, что она находилась в собственных владениях и ее окружали свои люди.

Она гордо выставила подбородок и не отводила взгляд, без страха смотря в рычащую маску забрала.

На ретинальном дисплее зажглась руна. Ёрундур зачем-то хотел его видеть. Ингвар отклонил вызов. Старому Псу придется еще немного поохотиться в одиночку.

Волк потянулся, разомкнул герметичные замки, снял шлем и примагнитил его к поясу, после чего провел руками по жестким от пота волосам. Длинные космы рассыпались по горжету доспеха.

Он оттолкнулся от стены и подошел вплотную к Байоле. Разница в их размерах была почти комичной: громадный космодесантник, казавшийся еще больше из-за толстой брони и тяжелых шкур, возвышался над хрупкой женской фигурой.

Он опустил голову, и его лицо оказалось на одном уровне с ее.

— У меня нет сомнений в твоей верности, — сказал он. Его голос звучал тихим рокотом, отдававшимся в груди и эхом отражавшимся от окружающих его камней. — А если бы были, то ты бы умерла там, где сидишь.

Он всмотрелся ей прямо в глаза. В первый раз он заметил, как что-то похожее на страх отразилось на тонком лице Сестры Битвы.

— Я буду сражаться рядом с тобой, сестра, — сказал он. — Я буду служить делу этого мира так, как будто это моя родина, и до того, как это все закончится, ты узнаешь, почему я в действительности ношу свое имя и что оно значит.

Серые глаза космодесантника поблекли.

— Но помни: мои братья для меня — это больше, чем кровная родня. Если я узнаю, что твое молчание привело к тому, что им причинили вред, я приду за тобой. Где бы ты ни находилась, я буду охотиться за тобой. А если Фенрика за кем-то охотятся, то они его настигают.

Его лицо исказилось, губы поднялись, обнажая клыки.

— И тогда я тебе не очень понравлюсь.

Стоит отдать ей должное, Байола не отвела взгляд. Она моргнула раз, затем еще раз, но продолжала смотреть ему в глаза. Когда она ответила, голос не подвел ее, хотя и дрожал.

— В таком случае слава Трону, что мне нечего скрывать, — ответила она.

Глава шестнадцатая

Хафлои сражался, сжимая оружие в каждой руке, как и всегда, когда была такая возможность: топор в правой и пистолет в левой. Старшие воины, которые оттачивали свое мастерство не одну сотню лет, в конце концов отдавали предпочтение либо клинку, либо оружию дальнего боя, но он никогда не намеревался специализироваться на чем-то одном. Хафлои наслаждался возможностью использовать то топор, то пистолет, и каждое из орудий войны несло смерть в равной мере. Кровавый Коготь наслаждался ощущением того, как металл с оттягом рассекает зараженную плоть. И точно так же ему нравилось, как снаряды из болт-пистолета разрывали нательную броню солдат и обшивку техники.

Хафлои не замолкал с того момента, как Гуннлаугур отдал приказ, дав волю своему вечному желанию кричать, вопить и реветь, предаваясь ничем не замутненной радости убийства. Именно так было принято в его старой стае, состоявшей целиком из новобранцев с огненными волосами под руководством сурового веранги Ойе Красного Когтя. Они испытывали радость от своей работы и даже в сердце битвы смеялись, словно жестокие дети, пытаясь выйти за все возможные пределы, соревнуясь в том, кто из них самый быстрый, смертоносный, сильный, лучший.

Ярнхамар был совсем другим. Он знал, что так будет, но смириться с шоком от перемены атмосферы было сложно. После долгих и изматывающих тренировок на Асахейме он понял, сколько сил нужно было приложить, чтобы стать Серым Охотником. Ольгейр был могучим, как гора. Вальтир — быстрым, как змея. Ёрундур — коварным, как ледяной дракон. Каждый из них в бою один на один был более чем достойным соперником. Их жилы были крепкими, а мускулы — твердыми, их навыки боя оттачивались постоянно.

Однако им всем чего-то не хватало. В них больше не было радости. Все они воевали уже слишком долго. Длительная война иссушила их дух, хотя и закалила тело.

Хафлои ударил ногой в лоб очередного шатающегося зараженного. Одним выстрелом остановил атаку следующего врага, широким взмахом топора обезглавил третьего. Капли крови летали вокруг него широкими дугами, как обломки астероидов вокруг звезды, подброшенные вверх яростными взмахами, выпадами и выстрелами его неумолимой атаки.

Одна из цистерн уже догорала, ее топливные баки были взорваны, а резервуар с химикатами протекал. Кровавый Коготь слышал, как другая машина, та, которой занялись Гуннлаугур и Вальтир, кренится, потеряв управление. Орды помеченных чумой смертных оправились от шока и теперь ковыляли в бой, но они немногое могли противопоставить ярости, с которой сражались Волки.

— Хья, брат, — крикнул Хафлои Бальдру, уходя от залпа лазгана и ответным выстрелом снося голову врага. — Нас ждет следующая машина!

Бальдр его беспокоил. На Фенрисе этот десантник постоянно сохранял невозмутимость и контроль над собой, что раздражало. Ольгейр называл его тихоней, островком спокойствия в центре стаи.

Теперь же Бальдр, вопя, разрывал врагов на куски с такой непреклонной яростью, что даже молодость Хафлои не позволяла ему угнаться за боевым братом. Кровавый Коготь никогда не видел, чтобы кто-то из Фенрика так дрался. Его движения были быстрыми, даже слишком быстрыми, небрежными и неосторожными. Если бы им противостоял более умелый враг, то, возможно, у космодесантника были бы проблемы. Но в этот раз безумного напора было достаточно, чтобы запугать пойманную в ловушку и паникующую толпу уродцев и чумных калек. Они в ужасе разбегались от него и падали, спотыкаясь друг об друга в попытке сбежать от бессистемных ударов клинка.

— Забудь об этой мрази, — снова позвал его Хафлои. — Цистерна!

Ответа не было. В коммуникаторе слышалось только дыхание Бальдра, учащенное и влажное, похожее скорее на собачье, чем на человеческое.

Хафлои развернулся, размахивая топором, чтобы расчистить пространство посреди плотной толпы мутантов и оценить ход битвы.

Дальше в ущелье оставшиеся четыре цистерны замедлились и практически остановились, когда на склонах воцарился подлинный хаос. Их громадные кабины возвышались над завязавшейся рукопашной, мерцая странным зеленым светом, а двигатели ревели, когда машины пытались изменить курс.

Хафлои в последний раз оглянулся на Бальдра. Тот по-прежнему был поглощен убийством всех, кто его окружал, потеряв контроль над собой в тумане крови и ярости.

— Скитья.

Утратив всякую надежду привлечь внимание старшего космодесантника, Кровавый Коготь побежал, направляясь к следующей цистерне с химикатами, паля в любого зараженного, встававшего у него на пути, и рубя тех, кто подбирался слишком близко. Он не до конца знал, что будет делать, когда доберется до машины. Возможно, стоит забраться в кабину и уничтожить управление или забросать крак-гранатами двигатели. В любом случае это станет достойным убийством на его счету, чем-то, что заставит окружающих его воинов относиться к нему с чуть большим уважением.

Ему бы этого хотелось. Несмотря на недостаток радости и жизненных сил, на весь этот тоскливый фатализм, он тем не менее хотел заслужить их уважение.

Он не добежал до цистерны каких-то десять метров, когда увидел, как предатель выходит из теней. Будь у Хафлои побольше опыта, он бы мог засечь его раньше, хотя вонь человеческих нечистот, клубящаяся у дна ущелья, осложняла выявление отдельных запахов. Может, он обнаружил бы растущий страх в глазах смертных, которых убивал, и понял, что боятся они не только его. Однако, поглощенный пылом битвы и сконцентрировавшись только на цели перед собой, он заметил предателя, только когда тот появился в поле зрения.

Когда-то это существо было таким же, как Хафлои: космодесантником, верным солдатом Империума, закованным в благословенную силовую броню. Теперь же он изменился, разросся, все больше распухал и искажался по мере того, как гибельное влияние варпа не спеша переделывало его по своей прихоти. Керамитовая броня предателя была покрыта толстым слоем болезненного вида корки, как будто полипы поселились на грязном коралле, прорастающем из осыпающейся каменной кладки. Он шел, громко топая огромными раздвоенными копытами, а из похожих на открытые раны щелей в нагруднике свисала пораженная некрозом плоть. Приторный запах страха висел в воздухе вокруг мерзкого существа, и рои мух следовали за каждым его движением, окутывая врага, словно саваном.

Несмотря на всю свою неопытность, Хафлои понял, с кем столкнулся.

Чумной десантник.

Его голову венчал шлем старой модели «Марк I», но он был так сильно искорежен, что едва поддавался опознанию. Тусклый зеленый свет лился из пустых линз, словно бы вытекал из разрушавшейся вокс-решетки. Жуткого вида сварная металлическая конструкция поднималась над его плечами, беспорядочно увешанная черепами, в глазницах которых полыхали призрачным светом энергии имматериума. Предатель обеими руками сжимал тяжелую глефу, на щербатом клинке которой танцевали бледные языки колдовского пламени.

Радость от битвы, наполнявшая Хафлои, сменилась ослепительным гневом, как только он увидел вражеского космодесантника. Обманутые смертные — это одно, а падшие братья — совсем другое.

— Всеотец! — взревел Кровавый Коготь, атакуя предателя, выпуская по нему залп грохочущих болтов из пистолета и раскручивая топор для удара.

Чумной десантник не мог двигаться быстро. Он был не в состоянии поддерживать энергичный темп сражения, который задал Хафлои, его реакция была весьма замедленной.

Но ему и не надо было быть быстрым. Пока Кровавый Коготь приближался к предателю, выпустив дюжину снарядов в его боевой доспех толщиной с кулак, тот поднял глефу и направил ее острие на Волка.

— Малефикарис нергал, — раздался гортанный свистящий шепот.

Хафлои даже не увидел снаряд, что ударил по нему. На какой-то миг Волку показалось, что его охватило яростное зеленоватое пламя, вонявшее спиртом. И в следующую секунду он уже лежал на спине, отброшенный на пять метров. Его доспех наполовину ушел в землю. Болт-пистолет выбило из руки, а топор едва удалось удержать.

Кровавый Коготь попытался подняться и тут же почувствовал невероятную боль в конечностях. На доспехах плясали языки колдовского огня, пробегая по броне, как ртутные лужицы по стали. Он почувствовал, как напрягаются мышцы, как из него уходят силы.

Хафлои попробовал закричать, но во рту все пересохло. За мутной дымкой боли и ошеломления он различил силуэт чумного десантника, нависший над ним. Острие глефы было нацелено в горло Космического Волка. Похожее на запах раскаленного металла зловоние магии смешалось с омерзительным смрадом разложения.

Чумной десантник смотрел на Хафлои сверху вниз. Его движения были тяжеловесными, как будто ему приходилось пробиваться через вязкую смолу, но сила, которую он демонстрировал, ошеломляла. Хафлои ослаб еще сильнее, легкие горели, когда он пытался дышать. Топор медленно выскользнул из разжавшейся руки.

— Просто дитя, — задумчиво прошептал предатель.

Голос был необычным: невнятное бульканье пробивалось через слои слюны и слизи, разбивалось на перекрывающие друг друга тона и отголоски, как будто тысяча голосов боролась друг с другом за превосходство под глухим шлемом. В голосе не было слышно злобы, только бесконечная, усталая печаль. Казалось, что даже воздух замирает вокруг чумного десантника.

Хафлои не мог пошевелиться. Он вперил взгляд во врага и следил, как глефа раскачивается над его шеей. Кровавый Коготь чувствовал, как кожа сморщивается и сжимается под броней от неестественно быстрого истощения.

Он пытался бороться, чувствуя привкус колдовства на задней стенке горла, похожий на горькую желчь. Космодесантник старался проглотить или отхаркнуть этот комок, но хватка не ослабевала.

Хафлои понимал, с каким врагом столкнулся: это был колдун, ступивший на изменчивые, ненадежные пути варпа, воин, настолько же превосходивший его, насколько он был лучше толп чумного скота, толпящегося вокруг цистерн.

— Просто дитя, — повторил колдун, разочарованно качая головой, прежде чем занести глефу для удара.

Ураган болтов обрушился на него откуда-то справа, пробив броню и заставив пошатнуться на раздвоенных ступнях. Чумной десантник отступил, скрытый облаком острых обломков керамита. Глефу отбросило куда-то в сторону.

— Фенрис! — раздался громкий полубезумный возглас.

Когда хватка колдуна ослабла, Хафлои смог немного приподнять голову.

Бальдр бежал в атаку по дну ущелья, сжимая в одной руке меч, а в другой болтер. Обрывки шкур развевались за его спиной в унисон движениям.

Колдун отреагировал на появление нового врага, двигаясь так же медленно, как и раньше. Казалось, что его гнилой доспех поглощает силу выстрелов. Его поверхность при попаданиях шла рябью, как густая грязь. Удары явно были чувствительны, но не помешали чумному десантнику развернуться навстречу атакующему Бальдру.

Хафлои едва мог пошевелиться. Ему казалось, что он внезапно постарел на несколько столетий. Конечности ослабли, а кости стали хрупкими. Он попытался подобрать топор, и от этого усилия перехватило дыхание.

Бальдр добрался до колдуна, и началась рукопашная. Движения чумного десантника не стали быстрее, но он каким-то образом умудрялся парировать все мастерски нанесенные удары Бальдра. Было похоже, что само время замедлялось рядом с предателем, затягивая все в бездну ступора.

— Ты не дитя, — мягко заметил колдун журчащим голосом, когда клинок Бальдра столкнулся со ржавым лезвием глефы.

Бальдр проигнорировал эти слова и заставил противника отступить на несколько шагов. Его удары были дикими и яростными. Космодесантник отбросил болтер и взялся за меч обеими руками.

Колдун выставил глефу перед собой, но охотник отбил ее так, что лезвие высекло фонтан искр. Действия Бальдра по-прежнему были беспорядочными, но какая-то темная, упорная ярость придавала ему сил.

— Тебя не должно здесь быть, — сказал колдун, отступив еще на шаг и неуклюже парируя удар. — Почему ты здесь, сын Русса?

Бальдр набросился еще яростнее, рубя и коля. Хафлои слышал, как он ворчит и тяжело дышит от напряжения. Он сражался за свою жизнь со всей яростью, которая у него была.

Хафлои снова попытался дотянуться до топора, подтаскивая себя к нему по каменистой почве. Когда он подполз ближе, то увидел, как первая пара светящихся зеленых глаз появляется из темноты. Чумной мутант в респираторе на густо покрытом язвами лице стоял прямо перед ним. В руке он держал шипастый шар на цепи. Все больше врагов появлялось в поле зрения. Они с опаской подходили ближе, сжимая кистени, тесаки и крючья в заляпанных внутренностями руках.

Хафлои смог зарычать, сжать кулаки и подняться на колени. Этого было достаточно, чтобы толпа мутантов отшатнулась в ужасе, но это не могло заставить их сбежать. Хафлои понимал, что если они сейчас набросятся на него, то справиться с ними будет проблематично. Он снова попытался зарычать, но звук умер в горле, а сил становилось все меньше.

А потом ущелье за его спиной внезапно взорвалось вспышкой ослепительно-белого света, осветившей оба скалистых склона, и все вокруг стало болезненно четким. Хафлои это ненадолго ошеломило, прежде чем оптика шлема подстроилась под новые условия. Мутанты же отбежали назад, царапая лица и издавая безумные вопли.

Кровавый Коготь изогнулся, чтобы посмотреть, что происходит, и увидел, как колдуна окружает тошнотворный ореол яркой энергии, клубящийся и закручивающийся вокруг него, как развевающийся плащ. Бальдр висел в воздухе перед ним, окутанный такими же спиралями силы. Его тело содрогалось от болезненных спазмов, голова запрокинулась и замерла в безмолвном крике, руки были широко раскинуты в стороны. Колдун высоко поднял свою глефу и с ее помощью накачивал энергией созданный им эфирный щит.

— Знают ли они, что ты такое? — спросил ведьмак, в его голосе звучало неподдельное любопытство. — Почему ты не рассказал им?

Хафлои смотрел, как Бальдр извивается от боли. Кровавый Коготь пытался подняться, побежать, сделать хоть что-то, чтобы преодолеть иссушающую усталость, сковавшую его по рукам и ногам.

Но не смог. Силы оставили его, и космодесантник снова опустился на колени.

— Нужна помощь, — выдохнул он в вокс-передатчик, проталкивая слова через сжатые зубы. Все, что он мог, — это выплюнуть несколько слов. О том, чтобы подняться, не было и речи. — Кровь Русса, нужна помощь, сейчас.

Гуннлаугур промчался мимо разбитого остова цистерны, вспахивая ногами землю. Ему не нужна была отметка локатора, чтобы обнаружить позицию Бальдра, он видел ведьмовские молнии, сверкающие вокруг светящегося в их центре силуэта. Гнилостный и прогорклый запах колдовства наполнял воздух.

— Хьольда! — закричал он, устремляясь прямо к источнику магии.

Вальтир и Ольгейр не отставали, их клинки ярко блестели в неестественном свете. Колдун заметил их приближение. Гуннлаугуру показалось, что он слышит голос чумного десантника — тихий шепот, предназначенный Бальдру, — но затем ржавый шлем развернулся и уставился прямо на Волчьего Гвардейца. Эфирные путы, окутавшие Бальдра, исчезли, и Охотник упал на землю. Его голова болталась, как у мертвеца.

Колдун направил глефу на Гуннлаугура, и Волчий Гвардеец почувствовал, как в оружии врага накапливается темная энергия.

Но было уже слишком поздно. Гуннлаугур прыгнул, высоко занеся искрящий плазменными дугами молот. Его огромное тело, с которого все еще стекали потоки кислоты после взрыва цистерны, пролетело по воздуху, и ничто не могло его остановить.

Гуннлаугур обрушил Скулбротсйор на шлем чумного десантника, разбивая зараженный керамит и то, что скрывалось под ним. Колдун пошатнулся от этой атаки. Он попытался размахнуться своей глефой, но Вальтир, сократив дистанцию, отсек его руку у локтя широким взмахом Хьольдбитра.

Затем в бой вступил Ольгейр, нанося яростные и тяжелые удары обеими закованными в латные перчатки руками, колотя врага в приступе слепого гнева. Он выкрикивал смертные проклятия. Когда великан впадал в такую ярость, его было практически невозможно остановить.

Гуннлаугур снова размахнулся и изо всех сил, как будто забивая сваю, вбил окутанный сполохами энергии боек Скулбротсйора в горло предателя. От этого удара колдун повалился на спину.

Чумной десантник оказался невероятно живучим. Даже после такой атаки он каким-то образом продолжал сражаться. Колдун протянул оставшуюся руку к глефе и, несмотря на град ударов, заскреб пальцами, пытаясь достать оружие.

Вальтир действовал так же четко, как и всегда, перехватывал клинок из одной руки в другую и сближался с врагом, словно танцуя. Он опустил клинок на руку вражеского космодесантника, с легкостью разрубая сухожилия и останавливая отчаянную попытку дотянуться до глефы. Ольгейр схватил колдуна за сломанные ноги и швырнул в сторону Гуннлаугура. Чумной десантник упал перед ним лицом вверх.

Волчьему Гвардейцу осталось нанести последний удар. Он размахнулся молотом в последний раз, с отвращением рассматривая кровавое месиво, которое когда-то было головой его врага. На него смотрела сморщенная масса покрытой бородавками кожи, бледной, как молоко, с кровавыми потеками. Гуннлаугур видел единственный мутный глаз и бессильно болтающиеся остатки челюсти. Кровь, пузырясь, стекала в разбитый горжет из-под рваных клочьев покрытой струпьями кожи.

Предатель попытался заговорить:

— Ты не знаешь…

Гуннлаугур опустил молот, и Скулбротсйор размозжил череп колдуна, разрядившись с громоподобным хлопком. Языки бледного пламени вспыхнули и окутали трех воинов, а затем исчезли с громким звуком и чем-то похожим на порыв штормового ветра.

Тело чумного десантника задрожало, скорчилось в спазме и наконец замерло. Трое Волков отступили от трупа, тяжело дыша и подняв оружие, ожидая какого-нибудь подвоха.

Ничего не произошло. Искалеченное тело предателя лежало на земле, его дыхание угасло, жуткое свечение исчезло.

Гуннлаугур развернулся и подбежал к распростертому телу Бальдра. Он опустился на землю, баюкая голову Охотника.

— Брат, — прошептал он. — Фьольнир. Ответь.

Вальтир присел на корточки рядом с ними. Мечник снял с пояса портативный ауспик и просканировал безвольно лежащего Бальдра.

— Живой, — произнес он, — но в отключке. Красный Сон поглотил его.

Ольгейр, хромая, подошел ближе. Он все еще тяжело дышал, а одна из перчаток раскололась и искрила.

— Что это такое у него на броне? — спросил великан.

Нагрудник и шлем Бальдра покрывала пленка светящейся слизи. Она мерцала в ночной темноте отголоском колдовской бури, выпущенной на волю колдуном. Ольгейр протянул руку, чтобы стереть ее.

— Нет. — Гуннлаугур остановил его, перехватив запястье. Слабое сердцебиение Бальдра было едва различимым. Моркаи кружил поблизости. — Еще рано.

Волчий Гвардеец оглянулся в поисках щенка и увидел, как тот ползет в их сторону. Доспехи Кровавого Когтя обгорели до белизны, и на них не осталось ни шкур, ни талисманов.

Вальтир подошел к нему и, подхватив рукой, помог подняться на ноги.

— Что тут произошло? — поинтересовался он.

Хафлои попытался ответить, но из его рта донеслось только невнятное карканье. Его голова бессильно болталась на шее, а ботинки, волочась, загребали пыль.

Ольгейр двинулся дальше по ущелью, разминая пальцы и ощетинившись в ожидании новой волны насилия.

— Осталось четыре, — пробормотал он мрачно, наблюдая за тем, как уцелевшие цистерны медленно отползают обратно по ущелью, стараясь максимально увеличить дистанцию между собой и Волками.

Их мутировавшая свита отступала вместе с ними, осторожно водя оружием, нервно разглядывая сцену резни, которая перед ними предстала.

— Позволь мне уйти, веранги. Позволь мне уйти и разобраться с ними.

Гуннлаугур проследил за его взглядом. Его инстинкты требовали того же. Холодная злоба окутала его разум, побуждая снова взяться за молот. Они убили колдуна, остались только его слуги, готовые к бойне.

Волчий Гвардеец взглянул на Вальтира, и мечник медленно покачал головой.

Гуннлаугур глубоко и неохотно вздохнул. Вальтир был прав. Бальдр завис между жизнью и смертью, щенок был выведен из строя. Охота закончилась.

— Нет, Тяжелая Рука, — сказал он. В голосе проскакивали нотки разочарования. — Не сейчас.

Он положил голову Бальдра на землю и поднялся на ноги.

В ущелье вокруг них царил полнейший хаос. Множество тел грудами лежали на камнях, разрубленные и истекающие кровью после нападения Волков. Две цистерны с химикатами были уничтожены. То, что осталось от войска врага, торопилось убраться восвояси.

Взгляд Гуннлаугура задержался на трупе чумного десантника. Его останки воняли даже хуже, чем раньше, когда его еще наполняла жизнь. Копошащиеся личинки вывалились из открытой раны на раздробленной грудной клетке. Колдовское пламя погасло, испарившись со смертью хозяина.

— Мы сожжем его геносемя, — холодно произнес Волчий Гвардеец, протягивая руку за своим громовым молотом, — и вернемся. Ольгейр, мы с тобой несем Бальдра. Вальтир возьмет щенка.

Ольгейр начал возражать, но Гуннлаугур проигнорировал его. Он вытащил длинный кинжал из ножен на бедре и подошел к трупу колдуна. Он слышал треск огня и чувствовал запах кипящих химикатов.

Урон был нанесен, но не тот, на который он надеялся. Ресурсы стаи и так были ограниченны, а он нанес им еще больше вреда.

Гордыня. Все из-за нее. Гирфалькон должен был пойти с ними.

Хафлои доковылял до Волчьего Гвардейца. Кровавый Коготь едва держался на ногах, не говоря уже о том, чтобы идти.

— Прими мою благодарность, веранги, — выдохнул он, выталкивая слова через сморщившуюся от жара решетку вокса.

Гуннлаугур коротко кивнул. Нужно было еще что-то сказать, но из-за стыда и тошнотворного чувства вины он не смог подобрать слова.

Скоро нужно будет уходить. Им придется преодолевать пустыню так быстро, как они только смогут, до того как преследующая армия обрушит на них свой гнев. Это была не победа. Это был позор.

«Все из-за гордыни».

Он склонился над зловонным трупом колдуна, ухватил кинжал покрепче и начал резать.

Ночная охота закончилась, приближался рассвет. Ингвар поднялся в проход, идущий по периметру внутренней стены города, и облокотился на скалобетонный парапет. Он смотрел на запад, вглядываясь в бескрайние равнины. Ночное небо было темным и спокойным, холодное, почти черное, с фиолетовым оттенком и усыпанное звездами. За спиной космодесантника верхний город поднимался рядами мерцающих огней, обезображенный поднимающимся дымом погребальных костров. На самой вершине, горделивая и уродливая, возвышалась крепость Галикона, залитая чрезмерно ярким светом прожекторов. На ее стенах мельтешили рабочие, занятые приготовлениями к осаде.

Его тело болело. Скоро начнется пятый день, проведенный без сна. Космодесантник пришел к выводу, что его реакция замедлилась, — совсем немного, возможно, смертный даже не заметил бы разницы, но для него она была очевидна.

Этого было недостаточно. Ему следовало работать усерднее.

Космодесантник привалился к грубо отесанным камням и вдохнул прохладный воздух. Его окружала атмосфера города: пыль, пот, специи, угли. Он чувствовал запах листьев, что колыхались во дворах домов, маслянистые выхлопы гусеничных транспортов, стаскивавших стройматериалы к баррикадам, и, наконец, самый слабый из всех — медленно нарастающий смрад скверны, что стелилась по равнинам и перебиралась за стены.

Враг приближался к городу со всех направлений. Его войска разрослись за счет новых мертвых и зараженных. К тому времени, как они доберутся до стен, в воздухе будет нечем дышать от их вони и роев мух. Горожан начнет мучить кашель и рвота.

Он снова принюхался, пытаясь оценить расстояние.

Уже близко. Эта ночь будет последней, когда можно подышать чистым воздухом.

На краю ретинального дисплея моргнула руна локатора, подсказав, что Ёрундур тоже поднимается наверх. Ингвар улыбнулся сам себе. Старый Пес хорошо поработал этой ночью, охотясь за зараженными во мраке с жестокой целеустремленностью. Похоже, в нем еще осталось немного жизни.

Ингвар двинулся по парапету в сторону ближайшей защитной башни, задумавшись о том, на чьей стороне сейчас победа. Он полагал, что лидирует, но Ёрундура никогда нельзя было сбрасывать со счетов. Он имел привычку удивлять.

Старый космодесантник появился из дверей башни и вышел на стену. Он, как и Ингвар, не носил шлема, и на его узком лице светилась редкая довольная ухмылка.

— Тринадцать, — объявил он.

Ингвар склонил голову.

— Одиннадцать, — был ответ.

Ёрундур расхохотался.

— Тебе их искать было трудно? — спросил старый Волк.

— Сестры хорошо поработали, — признал Ингвар. — Думаю, нам наконец удалось сдержать заразу.

Ёрундур облегченно что-то проворчал.

— Пока сюда не доберутся остальные, — произнес он, облокачиваясь на парапет так же, как Ингвар.

Старый Пес уставился в предрассветную тьму, сморщил нос и нахмурился.

— Есть новости от стаи?

Ингвар покачал головой, устроившись рядом с Ёрундуром. Вспоминать о том, что остальные члены Ярнхамара охотились за настоящим врагом, а не добивали оставшееся после диверсии отребье, было неприятно, и он не особенно это скрывал.

— Все еще задевает, да? — заметил Ёрундур. — Лед и железо, не завидую я Раскалывателю. — Он снова засмеялся, на этот раз своим куда более привычным циничным фырканьем. — Вы все тут из себя такие личности, толкаетесь друг с другом, как щенки за место на подстилке. Да кто вообще захочет вами командовать? Уж точно не я, даже если бы меня умоляли.

— Думаю, твое время уже прошло, — улыбнулся Ингвар.

— Думаю, ты прав, — сказал Ёрундур. — И слава Всеотцу.

Старый Пес сплюнул на парапет и шумно вздохнул.

— Как дела у твоей подружки? — спросил он. — Знаешь, я и сам кое с кем подружился сегодня вечером. Думаю, я перестану однажды презирать сестер, если мне дадут еще немного времени.

— У палатины Байолы все хорошо, — ответил Ингвар. — На собор напали, что она приняла на свой счет. Ее войскам пришлось спалить немало всего, чтобы расквитаться за это.

— Легкомысленно, — заметил Ёрундур. — Она может нормально работать или же будет для нас обузой?

Ингвар поджал губы.

— Я не знаю, — признался он. — Сестры Битвы крепкие. Они будут драться, как дикие кошки, чтобы не дать врагу ступить в Галикон. Но она? Хотелось бы мне так думать, — космодесантник сделал паузу, вспомнив их беседы, — но я не знаю. Она странная.

Ёрундур фыркнул, как бы имея в виду: «Уж кто бы говорил».

— Насколько все плохо в соборе?

— Они добрались до склепов. Взорвали архивы, там ничего не осталось. Вот и все.

Старый космодесантник искоса взглянул на Ингвара.

— Архивы?

— Да. Что-то важное?

Ёрундур несколько секунд что-то обдумывал, шевеля челюстью. На его впалых щеках гуляли желваки.

— Ничего.

Ингвар развернулся лицом к боевому брату:

— Рассказывай.

— Может, они просто потерялись, — пожал плечами Ёрундур. Его старые проницательные глаза светились в темноте желтыми огоньками. — Но ты не думал, почему при всех имеющихся возможностях они отправились взрывать кучку свитков в подвале?

От слов Старого Пса Ингвару стало не по себе. Он ничего не ответил.

— Я хочу сказать, что там же были пушки, — продолжал Ёрундур. — Действительно большие пушки, которые нам пригодятся. Все мутанты-смертники атаковали жизненно важные для нас места — склады с боеприпасами, электростанции, коммуникационные башни. Подумай. У тебя есть толпа ходячих бомб внутри собора. Куда ты их направишь: вверх, к орудийным батареям, чтобы вывести их из строя, или в подвал жечь архивы?

Он покачал косматой головой.

— Может, именно такой и была их цель, — сказал Ёрундур. — Просто мне это кажется удивительным.

Ингвар ощутил что-то мерзкое внизу живота. Он сжал край ограды парапета, и из-под пальцев перчаток побежала сетка трещин.

— Их загнали в ловушку, — сказал он. — Это была единственная возможная цель.

Ёрундура, похоже, не убедил этот аргумент.

— Как скажешь.

Ингвар резко отошел от парапета.

— Мне нужно вернуться.

«Я давала клятвы никогда не раскрывать секреты, которые мне доверили».

Ёрундур удержал его, схватив за запястье.

— И сделать что, Гирфалькон?

Ингвар резко развернулся к нему лицом, но не смог подобрать слов. У него не было ничего конкретного, ни подозрений, ни теорий, только снова появившееся чувство, что он упускает что-то важное.

«Мой вюрд привел меня сюда. Так же как твой — тебя».

— Я не знаю. Пока.

Он начал вытаскивать руку из хватки Ёрундура, когда внезапно ожил коммуникатор. Голос де Шателен зазвучал по незащищенному каналу.

— Воины Ярнхамара. — Казалось, она была одновременно зла и обеспокоена. — Ваше присутствие необходимо в Галиконе. По возможности срочно.

Ингвар остановился.

— Что случилось? — спросил он.

— Сообщение от Гуннлаугура. Он входит в город. В отряде потери. Апотекарион уже подготовлен. Сделаем что сможем.

Ингвар яростно замотал головой.

— Скитья! — выругался космодесантник.

Ёрундур уже уходил. Его циничное лицо все больше суровело, когда он шагал по направлению ко входу в башню. Ингвар же задержался на секунду, разрываясь между вариантами.

«Гуннлаугур, ты болван».

— Можно услышать подробности? — спросил он, замешкавшись на парапете. — Что случилось?

В коммуникаторе послышался нетерпеливый выдох де Шателен.

— Прошу прощения, но твои братья смогут рассказать больше, чем я. — Голос канониссы звучал почти сварливо. — У меня много дел. Ты на стене? Тогда посмотри вверх, Космический Волк, и, я уверена, ты меня поймешь.

Связь резко оборвалась. Пораженный тоном ответа, Ингвар развернулся и всмотрелся в ночные пустоши. Ёрундур, остановившись у портала, поступил так же.

На самой границе видимости, на горизонте, где просторный и открытый ландшафт пустошей переходил в гористые ущелья, что-то нарушило идеальную темноту ночи. Длинная и тонкая зеленая линия оскверняла пейзаж, мягко сияя в ночи. Секунду назад ее там не было. Пока Ингвар смотрел, линия стала ярче, как будто сотни крохотных свечей зажглись во тьме.

Все еще далеко, но уже различимо. Тонкая полоса, казалось, протянулась с севера на юг, нигде не прерываясь.

— Так много, — выдохнул Ингвар, на секунду забыв обо всем.

Ёрундур встал рядом.

— Ага, — согласился Старый Пес. На его лице застыло мрачное выражение. — Похоже, они наконец-то добрались. Теперь начнется самое интересное.

III

Порченый

Глава семнадцатая

Гуннлаугур опустил тело Бальдра на металлическую плиту операционного стола. С другой стороны Ольгейр забросил ноги раненого боевого брата и уложил их на поверхность из нержавеющей стали, с заботливым усердием.

Мужчина в белом халате поспешил к столу, сжимая в руках солидный арсенал режущих приспособлений.

— Оставь его! — рявкнул Гуннлаугур, развернулся и отпихнул человека в сторону. Тот тяжело повалился на пол и перевернул металлический контейнер, доверху забитый пустыми футлярами от шприцев. — Это не твое дело, смертный.

Волчий Гвардеец все еще пребывал в дурном расположении духа, которое только усугублялось стыдом. Долгий забег через пустоши оказался адским испытанием — тяжелая, беспорядочная гонка во тьме, где каждый неосторожный шаг мог нанести еще больше вреда разбитому телу Бальдра. Как только ночь пошла на убыль, стаю начали преследовать огни: поначалу всего несколько, но вскоре они сменились сотнями и горели далеко позади, медленно разрастаясь и заполняя горизонт подобно опухоли.

Ему хотелось развернуться, обнажить клыки, ворваться прямо в центр наступающей орды и раствориться в чистоте битвы, забыться.

Вместо этого приходилось сжимать зубы и, спотыкаясь, двигаться вперед, сцепив руки на плечах Бальдра, прогибаясь под весом бесчувственного боевого брата.

Всю дорогу назад никто не проронил ни слова. Хриплое дыхание Ольгейра становилось все более и более напряженным из-за того, что ему приходилось нести не только Бальдра, но и Сигрун. Вальтир занимался тем, что поддерживал Хафлои на ногах. Стая в целом имела жалкий вид и спешила, хромая, под защиту городских стен, в то время как запах вражеской скверны догонял их и клубился буквально за спинами.

Теперь, в Галиконе, их окружали надоедливые, бестолковые смертные, толкающиеся, чтобы предложить свою ненужную и бесполезную помощь.

Апотекарион был заставлен оборудованием и захламлен. Здесь имелось шесть операционных, и все они предназначались и для людей обычного размера, и, к счастью, для пациентов в силовых доспехах, так как это могло потребоваться гарнизону Сестер Битвы. В одной из них лежал Бальдр, в другой — Хафлои. Ярко-белая плитка отражала свет ламп, беспощадно подчеркивая повреждения на их броне. Доспехи Хафлои стали похожи на выцветшую кость, а Бальдра покрывали капли и потеки темно-зеленой субстанции, как будто на сочленениях доспеха пророс лишайник.

— Убирайтесь, — приказал Ольгейр смертному персоналу, и все четверо, включая санитара, которого сбил с ног Гуннлаугур, спешно повиновались. В апотекарионе остались только Волки: Гуннлаугур, Вальтир, Ольгейр и двое раненых.

Вальтир снял шлем и поспешил к Бальдру, чтобы начать работу. Он не был жрецом, но из всей стаи у него были самые ловкие руки и талант апотекария.

— Он еще жив, — доложил мечник, аккуратно открывая вакуумные заглушки шлема Бальдра и размыкая замки. — Я слышу, как бьется его основное сердце.

Гуннлаугур начал метаться взад и вперед, неспособный усидеть на месте. Он чувствовал себя как запертый в клетке медведь. Его распирало от энергии, но он не мог ничего сделать. Волчий Гвардеец снял шлем и отключил командную связь с де Шателен. Он жаждал получить ответы, но знал, что нет смысла что-то спрашивать: Вальтиру нужно было работать в удобном для него темпе, без помех и отвлекающих факторов.

Ольгейр не шевелился. Он мрачно стоял, скрестив могучие руки на груди. В этот раз у него не нашлось слов ободрения.

Хафлои, которого положили на соседний стол, приподнялся на локтях и следил за работой Вальтира. Щенок был по-прежнему слаб, но уже возвращал себе контроль над телом. Он снова мог говорить, и его силы постепенно восстанавливались.

Гуннлаугур больше не беспокоился за него. Занимал его мысли Бальдр.

— Эта… штука — крепкая, — сказал Вальтир, скорчив гримасу в попытке оттереть остатки слизи с забрала Бальдра. — Она как будто живая. И каким-то образом просочилась сквозь герметичные соединения. Думаю, у него внутри ее немало.

Мечник вытащил стальной цилиндр из специального отделения на доспехе и извлек из него длинный скальпель. Быстрыми движениями он счистил похожую на водоросли мерзость с шейного сочленения доспехов Бальдра там, где к корпусу крепился шлем. Комковатое вещество липло к броне и тянулось длинными нитями, когда его подцепляло лезвие скальпеля.

— Он казался сам не свой, — прохрипел Хафлои. Судя по его голосу, он был сбит с толку. — Он вопил, Гуннлаугур. Ты слышал?

Волчий Гвардеец не ответил. Он вспомнил, как выглядел Бальдр во время их последней беседы. Оживил в памяти, что с ним творилось во время варп-перехода.

«Надо ли было копнуть глубже? Задать больше вопросов?»

Даже если и так, теперь уже было слишком поздно. Узел вины в его животе затянулся еще сильнее.

«Столько ошибок, одна за другой».

— Снимаю шлем, — раздался голос Вальтира, — нельзя оставлять его на голове, дыхательная решетка полностью забилась.

Гуннлаугур остановился. Он подошел к столу и упер костяшки кулаков в металлическую поверхность. Ольгейр не двинулся с места и молча наблюдал.

Вальтир аккуратно потянул шлем, размыкая запорные механизмы. Он снялся легко, с сухим шипением выходящего воздуха.

Гуннлаугур почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Цвет лица Бальдра был под стать доспеху — жемчужно-серый, с черными синяками вокруг распахнутых глаз. Рот был открыт, и налитый кровью язык свободно свисал между клыков. Из-за едкого дыхания раненого брата Вальтиру пришлось подавить приступ рвоты, едва он снял зараженный шлем. Побелевшие губы Бальдра были покрыты язвами, тугими от скопившегося гноя и окруженными ярко-красным ореолом воспаления. Щеки запали, а липкая кожа приобрела зеленоватый оттенок.

— Это не Красный Сон, — медленно произнес Ольгейр.

Вальтир промолчал. Он выглядел даже бледнее, чем обычно.

Гуннлаугур принюхался, раздувая ноздри и втягивая в себя нездоровый запах. Обычно скверну просто было обнаружить по ее приторно сладкому, оттененному слабым привкусом варпа запаху. Но в этот раз он не мог сказать точно. Бальдр выглядел так же, как и любой другой зараженный, убитый им в городе. От одной этой мысли живот начало скручивать.

— Что скажешь, Вальтир? — спросил он.

Мечник провел руками по волосам, пригладив липкую от пота массу серого цвета. Его движения были неловкими. Как и все остальные, он устал.

— Я не знаю, — наконец произнес он. Вальтир поднял взгляд на Гуннлаугура. — Если бы это был смертный, то… Но он один из нас. Я не знаю.

Ольгейр раздраженно зарычал и развел руки, сжимая громадные кулаки в бессильной злобе.

— Скитья, — выплюнул он, — я видел такую же мерзость на тех, кого убивал, и…

Хафлои попытался встать и не смог.

— Он вопил, Гуннлаугур. Что-то было не так. Он был…

— Ты не знаешь… — начал Ольгейр.

— Довольно.

Гуннлаугур обвел взглядом помещение апотекариона, заставляя всех замолчать. Воцарилась тишина, нарушаемая только тихим шумом работающего медицинского оборудования.

Волк опустил голову. Было тяжело собраться с мыслями и решить, что делать. Внутри него кипели эмоции, все еще слишком свежие, чтобы просто их проигнорировать.

— Никто, кроме нас, не должен войти в эту комнату, — наконец произнес Волчий Гвардеец задумчивым голосом. — Один из нас постоянно будет находиться здесь и присмотрит за ним. Мы ничего не расскажем канониссе. Ей следует знать только то, что мы обрабатываем раны нашего боевого брата.

Он посмотрел в глаза каждому из присутствующих.

— Сейчас мы ничего не будем делать. Только следить, ждать и надеяться. Но если чума заберет его, если его дух поддастся…

Он остановился и сделал глубокий вдох.

— Если он поддастся, мы сделаем это. Я это начал, я и закончу. Таково мое решение.

Он продолжил смотреть на остальных, как будто провоцируя их на возражения. Хафлои был слишком слаб, чтобы спорить. Похоже, его накрыл очередной приступ слабости, и Кровавый Коготь опустил голову на стол. Вальтир выглядел мрачно, но кивнул.

Ольгейр продержался дольше вех. Его уродливое, покрытое шрамами лицо было искажено недовольством. Он посмотрел на пораженного болезнью Бальдра, перевел взгляд на Гуннлаугура, затем опять на Бальдра.

А потом даже его могучие плечи поникли, и он обреченно кивнул.

В этот момент с грохотом распахнулась входная дверь. Все космодесантники развернулись как один. Вальтир вытащил Хьольдбитр, а Гуннлаугур схватился за рукоять молота.

Ингвар замер как вкопанный, пораженный реакцией.

— Что происходит? — вопросил он.

— Закрой дверь, — прошипел Гуннлаугур.

Вальтир убрал клинок.

Ольгейр протиснулся мимо Ингвара и Ёрундура, заталкивая их внутрь. Только тогда Ингвар заметил тело Бальдра на столе.

— Всеотец, — прошептал он и метнулся к металлической плите.

— Не трогай его! — предупредил Вальтир.

Гуннлаугур встал между Ингваром и телом Бальдра, схватив Гирфалькона за запястье.

— Он в Красном Сне, брат. Будь осторожен.

Глаза Ингвара расширились, когда он увидел лицо раненого воина.

— Это не Красный Сон, — сказал он. — Что произошло?

Гуннлаугур не отпускал руку.

— Там был колдун, — ответил он. — Бальдра пожгло. Он еще может восстановиться.

Ингвар злобно вырвался из хватки Гуннлаугура и протиснулся к краю стола.

— Восстановиться? Кровь Русса, он заражен!

— Мы не знаем этого наверняка, — сказал Вальтир.

Ингвар повернулся к нему.

— Какие еще доказательства тебе нужны, мечник? — Его голос начал срываться. — Посмотри на него!

— Мы подождем, — сказал Гуннлаугур, внимательно следя за разбушевавшимся братом. — Он еще может…

— Что ты наделал? — перебил его Ингвар. — Почему он сражался с колдуном в одиночку?

Гуннлаугур подавил вспышку гнева. На лице Ингвара явно читалось обвинение. Это провоцировало Волчьего Гвардейца на ответ, но он понимал причину происходящего.

— Следи за собой, — предупредил он, цедя слова на низкой рычащей ноте. — Тебя там не было.

Ингвар расхохотался в голос, но это был горький смех.

— Нет, не было! Ты об этом позаботился. Почему, веранги? Почему ты так боялся взять меня с собой? Чтобы я снова не указал на твои ошибки?

Все в помещении взорвалось в вихре движения. Ольгейр оказался в центре и развел руки в стороны, пытаясь успокоить остальных. Вальтир пробормотал что-то невнятное, мрачно глядя на Ингвара. Хафлои попытался заговорить, но пересохшее горло его подвело.

Гуннлаугур бросился в сторону Ингвара. Самообладание Волчьего Гвардейца висело на волоске. Он чувствовал, как учащается пульс, а кровь яростно стучит в висках.

— Ни слова больше, Гирфалькон, — приказал он, глядя на брата с угрозой. — Если тебе дорога твоя шкура, не говори больше ни слова.

— Не в этот раз! — закричал Ингвар, вытаращив глаза. — Раньше я держал язык за зубами. Я дважды просто промолчал, но больше этому не бывать.

Гирфалькон стряхнул руки Ольгейра, который пытался его удержать, и встал прямо перед Гуннлаугуром.

— Ты знал, что в этой колонне что-то прячется, — говорил он, сверкая глазами. — Ты знал это! Но ты все равно пошел туда, ведомый жаждой славы, которая тебе так нужна.

Гуннлаугур чувствовал, что теряет контроль. Ингвара лихорадило, и его слова жалили Волчьего Гвардейца, словно кинжалы.

— Провались ты в Хель, Раскалыватель Черепов! — Ингвар был в гневе. — Ты убил его. Теперь ты доволен? Это уняло твою жажду крови?

Ингвар подошел вплотную. Так близко, что слюна, срывавшаяся с его губ, когда он выкрикивал свои обвинения, попала Гуннлаугуру в глаза.

— Ты убил его, глупец!

Плотину прорвало.

Гуннлаугур бросился на Ингвара, проигнорировав попытку Вальтира удержать его. Волчий Гвардеец метнулся вперед и изо всех сил двинул боевого брата в лоб.

— Ты этого хочешь?! — взревел Гуннлаугур, нанося удар левой рукой. Он жестко попал в цель, отбросив Ингвара назад, заставив его покачнуться. — Хочешь, чтобы я уничтожил тебя?

Гирфалькон врезался в тележку с медицинскими инструментами. Они разлетелись по полу и звенели, пока он пятился, пытаясь восстановить равновесие. Гуннлаугур двинулся следом, размахивая кулаками и целя в голову.

Ингвар ответил на удар, пригнувшись и широко разведя руки, он смог схватить корпус соперника. Ему удалось прервать импульс Волчьего Гвардейца и даже почти оторвать того от пола.

Они откатились обратно, сцепившись, снося и отбрасывая к стенам оборудование. Гуннлаугур вывернулся из захвата и отшвырнул противника от себя. Ингвар грузно врезался в дальнюю стену апотекариона, разбив при ударе каменную облицовку. Он сплюнул кровью.

Не давая Волчьему Гвардейцу приблизиться, Ингвар набросился на него с кулаками. Они обменялись градом могучих ударов, каждый из которых ударял в цель с силой отбойного молотка. Ингвар был быстрее, и два его яростных удара справа попали в противника, но Гуннлаугур дрался как одержимый, в его глазах пылала мрачная ярость.

Он с хрустом впечатал кулак в лицо Ингвара, отбросив его к стене. Волчий Гвардеец напирал, нанося безумные удары и выкрикивая ругательства.

К тому моменту, как Ольгейр и Вальтир смогли их растащить, оба космодесантника тяжело дышали и были залиты кровью. На лбу Гуннлаугура красовалась длинная ссадина, а по бороде стекали красные струйки. Лицо Ингвара отекло и приобрело пурпурный оттенок, губы были разбиты, один глаз наполовину заплыл.

На какой-то миг они замерли, сверля друг друга взглядом и пытаясь отдышаться. Гуннлаугур чувствовал, как весь его организм пылает от переполнявшей его энергии и требует, чтобы воин вернулся в драку. Вены на горле пульсировали. Кулаки были крепко сжаты, и ему до боли хотелось снова пустить их в ход.

Хафлои сидел с отвисшей челюстью и не мог поверить в то, что только что увидел. Вальтир, казалось, устал от всего этого. Ольгейр выглядел обеспокоенным.

И только Ёрундур не двигался с места. Его кислый смех нарушил повисшую тишину.

— Свершилось наконец-то, — сухо произнес он. — Уж лучше сейчас, чем когда стены заполыхают. Ну что, все? Можем двигаться дальше?

Ни у кого не было желания отвечать. Гуннлаугур по-прежнему стоял в стойке, с поднятыми кулаками и кипящей кровью. Он выпустил свою ярость, и это было приятно. Она копилась внутри много дней, отравляла его и влияла на все его действия.

Ингвар получил хорошую взбучку — рукопашные драки никогда не были его сильной стороной. Он был по-прежнему зол и смотрел на своего командира, но теперь что-то еще пряталось под этими неподвижными чертами.

Возможно, стыд. Или печаль.

Волк бросил короткий взгляд на стол, где лежал неподвижный Бальдр, и в нем как будто что-то переломилось.

Его плечи повисли.

— Брат, я… — начал Гирфалькон.

— Молчи! — приказал Гуннлаугур. Он по-прежнему был на взводе и рычал. Волчий Гвардеец выпрямился в полный рост, игнорируя струйку густеющей крови, сбегавшую по щеке. — Не говори ничего.

Он повернулся к Хафлои, который все еще был в шоке от происходящего, судя по выражению лица. Без сомнения, он привык к тому, что Кровавые Когти решают вопросы подобным образом, но Охотники — это совсем другое дело.

— Ты уже можешь ходить, щенок? — требовательно спросил Гуннлаугур.

Хафлои кивнул, но казалось, что он не совсем уверен в ответе.

— Хорошо, — сказал Волчий Гвардеец. Его самообладание возвращалось. Он чувствовал себя очищенным. — Канонисса будет интересоваться, куда мы пропали. Нужно идти. — Он бросил злобный взгляд на Ингвара. — В случившемся разберемся позже. А пока нужно выжить.

Стая смотрела на него. Они слушали. Каким-то странным, примитивным образом ему удалось восстановить свой авторитет.

«И это лучшее, что мы можем? — подумал он, сам не зная, что ответил бы, если бы его заставили. — Вот так по-прежнему можно решать вопросы?»

— Оставайся с Фьольниром, — приказал он Ингвару. — Пусть твоя кровь остынет, пока ты здесь. Ему нужна охрана, и я не позволю сестрам узнать о случившемся.

Ингвар покорно кивнул. Он разрывался между оставшейся воинственностью и печальным признанием поражения.

Затем Гуннлаугур развернулся к остальным членам стаи. Кровь, кипевшая в его жилах, прогнала изнеможение, наступившее после ночной работы. Над сделанным выбором можно будет поразмыслить позже, когда найдется время. А сейчас им снова пора в бой.

— Остальные за мной, — произнес он, протягивая руку за шлемом. — Нас ждет война.

После ухода стаи апотекарион практически погрузился в тишину. Бальдр по-прежнему без движения лежал на столе. Его лицо было серым и бескровным. Распахнутые глаза слепо уставились в потолок, зрачки сузились, превратившись в крохотные черные точки. Казалось, что даже золотистая радужка, обычно такая яркая и блестящая, поблекла.

Спустя некоторое время Ингвар приблизился к раненому брату и встал рядом. Его собственное лицо представляло собой сплошное месиво из ссадин и кровоподтеков и выглядело ненамного лучше, чем у Бальдра. Космодесантник сгорбился и положил руки на край стола, опуская голову ближе к лицу брата.

Суровое лицо воина было печально. Он внезапно почувствовал себя старше, как будто невзгоды, перенесенные за несколько столетий, только сейчас решили отразиться на его генетически усовершенствованном теле.

— Брат, — прошептал он, как будто разговор мог вырвать Бальдра из цепких объятий глубокой комы.

Если он умрет здесь, то это будет страшный конец. Услышав о таком, любой Сын Русса содрогнется. Ни славной последней атаки, ни героического удержания позиции, а просто медленное увядание под действием оскверненных ядов за стенами крепости смертных.

Тело Ингвара ломило от боли. Он чувствовал, как кровь на его коже сворачивается, закрывая раны коркой. Теперь уже драка казалась ему незначительной и глупой. Она случилась из-за вины и досады. Такие вещи должны выбрасываться из головы и забываться.

Однако кое-что все-таки было важно.

— Брат, — повторил Ингвар. Он протянул руку к талисману, висевшему на груди. Несмотря на ярость атаки Гуннлаугура, тот уцелел, так же как и череп «Оникса». — Ты не должен был отдавать его мне. Он был твой, и мне не следовало забирать у тебя эту вещь. — Космодесантник опустил глаза. — Но ты сам отдал его. Разве не таков наш путь? Подтверждать кровные долги безделушками. Я думал, что это поможет мне найти дорогу назад. Вот почему я взял его.

Взгляд Ингвара расфокусировался, в глазах появилось сомнение.

— Я думал, что смогу вернуться. Я и правда в это верил. Теперь я ношу оба талисмана — две моих жизни переплетены, связаны друг с другом. Я считал, что смогу найти баланс между ними.

Он нервно оглянулся вокруг, как будто испугался, что остальные смогут его услышать. Вокруг него был только пустой и стерильный апотекарион. Лицо Бальдра по-прежнему ничего не выражало.

Ингвар склонился еще ниже и заговорил тихим, шипящим шепотом.

— Мне нужно об этом кому-то рассказать, — продолжил он. — Если нам обоим суждено погибнуть здесь, вдали ото льда, и остаться неоплаканными, мне нужно высказаться. Ты ничего не запомнишь, и я не нарушу клятвы.

Лицо Бальдра не двигалось, застыв в жесткой хватке паралича. Пораженные болезнью черты казались высеченными из гранита.

Ингвар сделал паузу и успокоился. По ощущениям было похоже, что он стоит на краю пропасти. Он слушал удары сердец: свои, громкие, и Бальдра, едва различимые.

— Я больше не верю, брат.

Ингвар с трудом совладал с голосом, произнося эти слова. Он сжал руками край стола. Ужас наполнил сердце космодесантника оттого, что он сказал что-то подобное вслух. Он никогда не позволял себе этого, даже когда оставался в уединении в своей келье. Психологическая подготовка Адептус Астартес была невероятно мощной.

Но не абсолютной.

— Я больше не верю, — повторил он на этот раз более твердо.

Во второй раз это было не так ужасно. Как будто открылась дверь в комнату, полную запретных секретов. Вслед за первой мыслью появились другие. Он нарушил запрет. Печать была сломана. Теперь все стало возможным.

— Нас было семеро, — начал рассказ Ингвар. Он больше не смотрел на застывшее лицо Бальдра. Его взгляд блуждал где-то далеко. — Так же, как и в Ярнхамаре, нас было семеро. Каллимах из Ультрамаринов, Леонид из Кровавых Ангелов, Джоселин из Темных Ангелов, Прион из Могучих Ангелов, Ксаташ из Железных Теней, Ворр из Палачей и Ингвар из Космических Волков. Мы были отрядом «Оникс».

Космодесантник мягко улыбнулся:

— Мы не сами придумали себе имя. Так нас называл Халлиафиор. Он давал нам задания. Их было немало.

Ингвар говорил и слушал тихий шум окружавшего их медицинского оборудования. Гудение аппаратов искусственного дыхания, стук капель в соляных клапанах, медленное пощелкивание медицинских когитаторов. Казалось, что вся комната внимала его рассказу.

— Какое-то время я цеплялся за прошлое. Я сохранял старые привычки. Шел по ледяному пути. Сомнения пришли постепенно. Каллимах был терпелив. Думаю, я ему нравился, несмотря на все проблемы, которые причинял. Он верил, что я смогу увидеть добродетель его Кодекса, если мне показать, как он работает. Он был прав — по крайней мере поначалу. Мне было больно видеть, как развенчиваются мифы. Помнишь, как мы насмехались над другими орденами? Конечно, мы отличались. Нигде не рождаются люди такие крепкие, такие холодные и закаленные духом, кроме как на Фенрисе.

Ингвар склонился еще ниже и уставился на свои сжатые кулаки.

— Чтобы делать то, что мы делаем, нужно верить. Нам нужно верить, что альтернативы не существует, что наша судьба священна и определена с самого начала. Об этом говорится в каждой саге, и этому учат все жрецы.

Ингвар снова протянул руку и крепко сжал талисман. Цепочка, висевшая на шее, натянулась.

— Но что, если мифы разрушены?

Он вспомнил, с каким презрением отнеслась к этому слову Байола.

Мифы.

— Я видел разные вещи, брат. Как горят целые звездные системы. Я слышал крики миллиарда душ. Кричали все до одной, и мы не могли заглушить этот звук. Я до сих пор их слышу.

Правая рука Ингвара начала дрожать. Он отпустил талисман и крепко сжал перчаткой стальной край стола.

— Существует такое оружие, Фьольнир, и вещи, в которые ты бы не поверил. Есть устройства, настолько мощные, что даже разговаривать о них за пределами Караула Смерти равносильно смертному приговору. Только Каллимаху можно было доверить право отдать приказ на их использование. Он выполнил бы свой долг, даже если бы для этого пришлось вырвать сердце собственному примарху. Смог бы я это сделать? Не знаю. Но он смог. Он отдал приказ, и мы использовали это оружие против своих, распылили их на атомы, чтобы Великий Пожиратель не смог поглотить их трупы.

Когитаторы мягко тикали. Грудь Бальдра опадала и поднималась. Аппараты искусственного дыхания гудели.

— А затем мы смотрели на его приход. Тень, такая огромная, что казалось, перемещается целая звездная система. Нам пришлось следить, как она движется вокруг, не подозревая о нашем присутствии, день за днем, скрытым от ее гнева. Мы наблюдали, как живые корабли плывут в пустоте, как они сползаются в теплое сердце в центре галактики.

Ингвар содрогнулся от воспоминаний.

— Без конца, — прошептал он в ужасе. — Без конца.

На пепельно-сером лице Бальдра не было никаких признаков понимания. Он безвольно лежал, запертый в мире боли.

— С тех пор, после того, что я там увидел, я больше не верю. — Ингвар снова произнес эту фразу. В третий раз вышло почти легко.

Он медленно выпрямился, оттолкнувшись от металлической плиты.

— Если мы и можем победить, брат, то я не знаю, как. Я не могу больше вспомнить, что значит сжимать клинок и наслаждаться службой Всеотцу. Все, что я вижу, — это живые корабли. И то, что нам пришлось из-за них совершить.

Его голос снова надломился.

— Я думал, что смогу вернуться. Полагал, что вспомню все, как только окажусь среди вас. Я не виню Гуннлаугура за то, что он оттолкнул меня. Он так же потерян, как и все мы. Я виню себя за надежду.

Ингвар улыбнулся. Это было едва заметное движение губ, исполненное тоски.

— А еще я виню тебя, Бальдр. Ты подогрел мою надежду. Пока ты был таким, каким я тебя представлял: спокойным, ясным, благородным, — возвращение не казалось мне чем-то невозможным. Но это не так. Теперь я понял.

Космодесантник стер с верхней губы скопившуюся там кровь. Он чувствовал, как разбитая кожа начинает опухать.

— Ты должен справиться с болезнью. Для тебя все еще есть место в этом мире. Если я и буду сражаться за что-то, то только за это. Перед смертью я еще увижу тебя здоровым.

Ингвар наклонился в последний раз, почти касаясь ртом уха Бальдра и не обращая внимания на гнилостный запах.

— Помни, кем ты был. Как ты сглаживал углы между бранящимися братьями. Ты всегда мог укротить свой звериный дух намного лучше, чем все остальные. Помни об этой силе. Не умирай здесь, брат. Сохрани себя.

Бальдр не ответил. Он слепо таращился открытыми глазами в потолок. Их блеск угас.

— Сохрани себя, — повторил Волк с легким нажимом в голосе. — Я больше не верю, но ты должен. Ради всего, что осталось от этой стаи, ты должен поддерживать веру.

Вместе с этими словами Ингвар почувствовал, как в уголках глаз начинают скапливаться слезы.

Возможно, это случилось из-за усталости, а может, от стыда или раздражения. Это было проявлением слабости и не приличествовало космодесантнику. Но он совершил уже так много неподобающих вещей. И уже не помнил, когда это началось.

Ингвар склонил голову.

— Ради всех нас, — произнес он мягким и настойчивым голосом. — Возвращайся.

Глава восемнадцатая

Они пришли с рассветом. По мере того, как небо стало сначала ржаво-красным, затем серым и, наконец, приобрело глубокий и чистый синий цвет, без единого облачка, равнины заполоняли армии разрушения. Поначалу медленно, пока по пыли ковыляли только вырвавшиеся вперед отряды, а затем все быстрее и быстрее, когда стали прибывать основные войска, а время подходило к полудню. Враг двигался осторожно и сохранял бдительность, а потом окопался в нескольких километрах от стен.

Канонисса де Шателен наблюдала за этими передвижениями с высоких укреплений Врат Игхала. Шли часы, и она заметила, что воздух приобрел коричневый оттенок из-за поднятой пыли, начала ощущать горячую гнилостную вонь оскверненных тел. Солнце нещадно палило, и она потела, даже несмотря на силовую броню.

Каллия стояла рядом, вместе со свитой из шести целестинок в темных боевых доспехах. По всей длине стен уходящих в обе стороны от бастиона ворот гвардейцы и сестры занимали позиции на укреплениях. Лица гвардейцев были скрыты противогазами, а сами они облачились в герметичную панцирную броню. Немногие решались заговорить. Мало кто шевелился. Они замерли в молчании и смотрели на врага в нервном ожидании.

— Есть что-нибудь от Волков? — спросила де Шателен, не отрывая взгляда от армии, собирающейся на равнинах.

— Они идут, канонисса, — ответила Каллия. Ее голос звучал более нервно, чем обычно.

— Что с их ранеными?

— Один воин. Он останется в цитадели. Остальные будут сражаться.

Де Шателен кивнула:

— Хорошо. Как бы то ни было, это хорошо.

У нее не получалось пробудить в себе что-либо большее, чем символический энтузиазм. Они готовились к приходу этого дня многие месяцы. Она каждую ночь видела его в своих снах с того момента, как чумные корабли впервые появились на орбите ее планеты. В глубине души она никогда не верила в возможность победы. Теперь это неверие превратилось в точное понимание грядущего, после того как она узрела размер и мощь вражеского войска.

Она не озвучивала этого, но про себя всегда сомневалась, что Гуннлаугур и его дикари представляют себе кошмар, обрушившийся на Рас Шакех. Возможно, их показная уверенность была просто игрой, демонстрацией непокорности перед лицом неминуемого поражения. А может, они действительно полагали, что могут остановить орду. В любом случае их самонадеянность была лишь поверхностной.

— Мы сделали все, что могли, — холодно произнесла канонисса.

И это было правдой. Внешние стены были полностью укомплектованы войсками, защитные башни набиты снарядами, строительные работы в нижнем городе завершены. Огневые рубежи созданы в сложном переплетении тенистых улочек, ряды траншей, в которые в мгновение ока можно было подать прометий, вырыты. Минные поля заполняли пространство между жилыми блоками и оборонительными позициями, готовые взорваться, как только враг ступит рядом.

Де Шателен почувствовала, как ее наполняет гордость от проделанной работы, когда она обвела взглядом подготовленную защиту города. Ее сестры потрудились на славу: остановили распространение заразы и мобилизовали рабочую силу. Волки, в особенности тот, здоровенный, со шрамами, невероятно ускорили выполнение работ, но основная часть все равно была выполнена смертными солдатами под ее началом. Учитывая время, которое было в их распоряжении, и сложившиеся условия, результатом действительно можно было гордиться.

Она в последний раз прокрутила в уме данные, касающиеся численности защитников. Двадцать тысяч гвардейцев защищали внешний периметр, практически все стояли на стене или башнях. Шестьдесят Сестер Битвы, разбитые на отряды по десять человек, были там же, чтобы укрепить решимость солдат. Резерв, состоящий из десяти тысяч гвардейцев и ополчения, а также немногие сохранившиеся механизированные подразделения в шахматном порядке разместились на террасах нижнего города. Шесть сестер отправились в собор вместе с палатиной Байолой, а остальные Сороритас закрепились в Галиконе вместе с последними пятью тысячами гвардейцев, готовые обеспечить остальным возможность отступления в цитадель, когда придет время дать последний бой на вершине горы.

Де Шателен подняла скрытую под шлемом голову и еще раз посмотрела на противостоявшую им армию. Враг занял позиции, не дойдя до города несколько километров, находясь за пределами дальности обстрела городских систем обороны. Линзы шлема увеличили изображение, и женщина сощурилась, вглядываясь в залитые горячим светом равнины.

Их боевые порядки были огромны. Батальоны пехоты, в каждый из которых входили сотни солдат, маршировали по пыльной земле. Они выстраивались неровными прямоугольниками, и во главе каждого стоял мутировавший от чумы командный отряд с грубо сшитым знаменем или трофеем из человеческих костей. Воздух вокруг них наполнялся облаками пыли и спор. Бойцы были облачены в самые разные доспехи — от ржавых железных пластин и трофейной гвардейской формы до странных исковерканных облачений из клепаного металла с растянутыми сочленениями.

Де Шателен не могла увеличить картинку настолько, чтобы рассмотреть их лица, но она и так знала, как они выглядят: безразличные, раздутые от опухолей, с фрагментами плоти, выпирающими между сшитыми друг с другом кожаными капюшонами и противогазами, зеленоватыми от дымчатого мрака, клубившегося за линзами. Одна часть этих войск высадилась с чумных кораблей, другую составляли свежие рекруты, зараженные и порабощенные во время боев на планете. Все они были безвозвратно потеряны, и только смерть, в некоторых случаях — вторая, сможет их освободить.

Армия зараженных и так уже значительно превосходила защитников крепости, но и новые отряды продолжали прибывать без остановки. Было видно, как громадные войсковые транспорты с плоскими бортами, дымя, выезжали на позицию и исторгали из своих глубин все больше зараженных солдат, после чего отъезжали в тыл за новой партией. Облака ядовитого дыма и пыли клубились, застилая яркую синеву небес пленкой кружащейся грязи.

Де Шателен переводила взгляд с одного подразделения врага на другое в поисках более серьезных бойцов. Она знала, что они скрываются где-то там, среди бесконечных рядов смертного пушечного мяса. Ей довелось посмотреть видеозаписи с огромными шагающими монстрами в три раза выше любого человека, практически невосприимчивыми к повреждениям и не чувствующими боли. Она слышала о летающих дронах, жужжащих над полем битвы и выплевывающих струи разъедающей плоть жижи, и о роях насекомых размером с кулак, вгрызавшихся в лица и способных прокусить бронежилет.

Она не видела перед собой ни одну из этих тварей. Их держали в резерве, в тылу собирающегося воинства, чтобы выпустить, когда оборона прогнется под сплошной массой атакующих.

Де Шателен скупо улыбнулась. Она бы сделала то же самое, если бы имела такое преимущество в численности.

И конечно, были чумные десантники. Она знала, что одного из них уничтожили Волки, но сомневалась, что это был единственный вражеский космодесантник. Может, их высадилась горстка — или же десятки. Узнать об этом до начала сражения не было никакой возможности.

— Мы ждали слишком долго, — мрачно сказала Каллия. — Я осознала, что хочу, чтобы все поскорее началось.

Де Шателен кивнула:

— Именно поэтому они станут тянуть время.

— Вдруг в этот раз все будет иначе.

— Нет. Они хотят, чтобы наш страх усилился.

Пока они говорили, странный, плохо различимый шум донесся с равнин. Сначала казалось, что это завывает пустынный ветер. Но потом стал слышен шепчущий напев, летящий из разбитых губ сквозь забитые спорами маски респираторов. Тысячи голосов в унисон бормотали, скорбно повторяя одни и те же слова раз за разом.

«Терминус Эст. Терминус Эст. Терминус Эст».

— Конец, — произнесла Каллия. — Они говорят нам, что это конец.

Де Шателен прислушалась.

— Возможно. А может, у этих слов другое значение. Кто знает?

Она преднамеренно говорила легкомысленно, как будто то, что бормотали эти гноящиеся рты, не имело значения. Несмотря на это, мрачные повторяющиеся слова быстро стали давить на психику. Они действовали на нервы, раздражали, как укусы овода. Армия врага продолжала петь, с пришепетываниями и бормотаниями, словно упыри из кошмаров.

Канонисса выпрямилась и расправила плечи. Именно так она собиралась стоять, пока не начнется сражение: высоко подняв голову и глядя врагу в лицо.

— Убедитесь, что инструкции по пользованию противогазами передаются по громкой связи, — приказала она. — Проверьте работу безопасных линий связи с Байолой и защитным периметром. И разверните знамена. Пришло время показать свою преданность в ответ на их неверие.

Каллия поклонилась и поспешила выполнять приказы.

Ей предстояло придумать больше заданий для сестры. Необходимо отдать множество приказов всем защитникам города, занять всех каким-то делом, иначе город будет парализован страхом. На самом деле ничего не нужно было предпринимать. Все, что можно, уже сделали. Оставалось только ждать.

«Терминус Эст. Терминус Эст».

Де Шателен выдвинулась вперед, так, чтобы войска могли разглядеть ее. Важно было оставаться на виду, показать солдатам, что она не покинула их.

Воздух вокруг казался более душным и тяжелым, чем обычно, как будто он загустел и свернулся от ядов, источаемых врагом.

«Терминус Эст».

Слова были странно знакомыми, но она не могла вспомнить, откуда их знает. Женщина попыталась закрыть свой разум от бормотания и не слушать. Было важно не фокусироваться на этих словах.

«Терминус Эст. Терминус Эст».

Канонисса скрипнула зубами, заставляя себя думать о чем-то другом.

Оставалось только ждать.

Вальтир спешил по городским улицам, направляясь к внешнему кольцу стен. Ольгейр двигался рядом своей решительной и неторопливой, словно катящейся, походкой.

Стая разделилась. Гуннлаугур отправился к Вратам Игхала для совета с канониссой. Хафлои и Ёрундур шли на северную сторону защитного периметра для укрепления обороны. Вальтир и Ольгейр получили задание охранять южную сторону. Город был окружен со всех сторон, и силы защитников растянулись.

У Вальтира мелькнула мысль о том, происходило ли все так же в других городах, разрушенных чумной ордой. Может, в них всех спешно возводили укрепления, работая, пока руки не начинали истекать кровью. Собирали баррикады и огневые траншеи, надеясь вопреки всему, что этого будет достаточно.

Пока двое космодесантников двигались к своим позициям, они слышали сообщения для населения, разлетавшиеся над городом из уличных громкоговорителей.

— Не снимайте противогазы. Проверьте герметичность брони. Контролируйте маршруты отступления, точки сбора. Не покидайте свой пост без приказа. Император защитит тех, кто верует. Будьте сильны, и праведность восторжествует. Не снимайте противогазы. Проверьте…

После того как они покинули апотекарион, Ольгейр все время старательно начищал и смазывал свой тяжелый болтер. С его громадной фигуры свисали огромные ленты с боеприпасами, в них были вплетены рунные амулеты разрушения, предрекающие уничтожение тем, кто не верует. На его броне по-прежнему оставались кислотные ожоги после битвы в пустошах, но он сбросил изодранные остатки шкур со спины.

— Ты что-то притих, великан, — сказал Вальтир на ходу.

Ольгейр шумно вздохнул.

— Нечего говорить. — Его грохочущий голос звучал подавленно.

— Наверное, нет, — согласился Вальтир.

Никто не хотел обсуждать недавние события, хотя, по правде говоря, именно они занимали большую часть мыслей боевых братьев.

Они быстро прошли через тенистые проходы Врат Игхала и оказались в районе собора. Смертные солдаты без остановки сновали вокруг, толкая тележки с боеприпасами или взвешивая в руках свои лазганы. Они уже давно перестали пялиться на Волков. Лица бойцов были скрыты за масками противогазов, но движения выдавали тревогу и спешку.

— Как думаешь, сколько продержится защитный периметр? — спросил Вальтир, когда они приблизились к нижним террасам. Он хотел, чтобы слова прозвучали легко, но фраза получилась натянутой. — Ты же помогал его строить.

Ольгейр хрюкнул.

— Будь у нас больше времени, то день-два, — ответил он. — А так — несколько часов.

Вальтир оглянулся.

— Ага, — с сожалением протянул он. — Похоже на то.

Они прошли по тому, что когда-то было узкой аллеей. Жилые блоки вокруг снесли, чтобы расчистить пространство для огневой позиции с лазпушкой, оборудованной на севере. Старые плиты и булыжники были сложены в грубую насыпь вокруг орудий. Гвардейцы Рас Шакех собрались на дальней стороне аллеи, окруженные стойками с лазганами и дополнительными батареями. Некоторые методично совершали последние подготовительные ритуалы над оружием, умиротворяя духов машины. Другие молились. Кто-то просто сидел на жаре, безвольно свесив руки в ожидании момента, когда мир вокруг начнет рушиться.

— Им будет тяжело, — заметил Ольгейр, задержавшись на секунду.

— Да, — кивнул Вальтир.

Ольгейр оглянулся вокруг. Уцелевшие стены зданий и бункеров, казалось, дрожали от жары.

— Я работал вместе с ними, — произнес великан. — Это хорошие люди. Думаю, они будут отважно сражаться.

Вальтир осторожно слушал, гадая, к чему ведет боевой брат.

Ольгейр покачал головой, словно прогоняя какие-то мысли.

— Жаль, что они умрут, — сказал он. — Я бы мог тут кое-что поделать. Спустя какое-то время они могли бы стать такими же крепкими, как наши кэрлы.

Как только он закончил говорить, по всему городу раздался низкий, шелестящий шум. На каждой башне, каждом балконе и проеме ворот внезапно развернулись флаги и повисли в неподвижном воздухе. Вальтир вовремя оглянулся через плечо на внушительную громаду Врат Игхала, чтобы увидеть, как два колоссальных штандарта разворачиваются по обе стороны от проема ворот. Флаги были черными, окаймленными золотым и жемчужно-белым. На одном была глубоким багровым цветом изображена эмблема Раненого Сердца, а на другом сияла золотом аквила Империума.

И так происходило по всему городу. Хьек Алейя был местом для церемоний, и здесь хранилось множество парадных драпировок, полковых знамен и ритуальных гобеленов. Когда все они одновременно явились взорам, эффект был ошеломляющим. Голый камень и скалобетон превратились в колышущееся море черного, белого, золотого и багрового цветов. Бессмертные символы Империума и Экклезиархии открылись взорам, ярко освещенные безжалостным солнцем и бросающие вызов бесконечному морю мерзости за стенами.

От такого зрелища Вальтир на какой-то момент забыл про реальную ситуацию. Он видел множество ослепительно сверкающих символов, созданных на планете, чьей единственной задачей было чтить имперские законы. Он чувствовал гордость, с которой создавались эти символы. Рас Шакех была небогатой и не очень красивой планетой, но всегда отличалась набожностью.

Ольгейр одобрительно заворчал.

— Хорошие люди, — повторил он, как будто только что увидел доказательство своих слов.

Космодесантники двинулись дальше. Ольгейр шел первым, Вальтир следовал за ним, держа руку на рукояти клинка. Он одновременно испытывал разные эмоции, в том числе те, которые ему обычно не были свойственны. В этот раз грядущая битва не казалась ему абстрактной тренировкой навыков. После того как пал Бальдр, все изменилось, приобрело более личный характер.

Но самым странным было то, что, несмотря на все, он разделял сентиментальность Ольгейра. Постепенно он начал сожалеть о том разрушении, что ждало Рас Шакех. Они храбро сражались за него. И будут биться еще отважнее, прежде чем все закончится.

Эти люди заслужили такое право. Своим упорным сопротивлением, мастерством и верностью они заслужили право на последний бой.

Он вспомнил, как ненавидел эту планету поначалу, и осознал, что теперь все было не так.

«Жаль, что они умрут».

Хафлои хромал вслед за Ёрундуром. Они находились рядом с внешним кольцом стен, в окружении бункеров и складов снабжения для сил защиты периметра. Ему по-прежнему казалось, что конечности атрофировались внутри брони. Вальтир сказал, что это пройдет. Кровавому Когтю было интересно, откуда мечник об этом знал.

— Ты мог бы идти помедленнее, — пожаловался он.

— А ты мог бы пошевеливаться, — парировал Ёрундур, не снижая скорости. — Я думал, ты уже можешь драться.

— Могу, — угрюмо буркнул Хафлои. — Но сейчас-то мы идем.

Ёрундур остановился и повернулся к нему лицом.

— Эти вещи связаны, — ядовито сказал он. — Скажи мне честно, щенок. Если ты не сможешь взмахнуть топором там, наверху, мне от тебя нет никакой пользы.

Хафлои оскалился под маской шлема.

— Я прекрасно могу размахивать топором, — ответил он. В голосе начали проскакивать рычащие нотки, прямо как у Гуннлаугура. — Просто поставь меня, где надо, и пусть они приходят.

Ёрундур внимательно посмотрел на Кровавого Когтя, как будто прикидывая, насколько мудрым будет такой поступок.

— Твои доспехи обгорели добела, — заметил он, — и этого не изменить. Может, нам стоит дать тебе прозвище на память. Меченный Ведьмаком? Белая Шкура? — Старый космодесантник покачал головой. — Мне никогда не давались такие вещи. Бальдр бы знал, что предложить.

Хафлои почувствовал приступ боли.

— Такие прозвища — для героев, — решил он. — Я не буду его носить.

Воспоминания о бое в ущелье все еще были свежи в его памяти. Он сотни раз сражался с последователями темных богов, но никогда его с такой легкостью не отбрасывали с дороги. Если бы только он был чуточку быстрее, немного хитрее и опытнее, Бальдр не лежал бы сейчас на операционном столе в недрах Галикона.

Он ждал сарказма от Ёрундура, но, к удивлению Хафлои, старый воин протянул руку и положил ее на плечо выбеленного колдовским пламенем доспеха.

— Ты еще молод, щенок, — сказал он. В его грубом голосе было больше теплоты, чем Кровавый Коготь когда-либо слышал от Старого Пса. — Ты хорошо сражался. Вальтир сказал мне, что даже ему пришлось бы попотеть, столкнись он с тем колдуном один на один. Понадобилось трое Волков, чтобы убить его. Трое! И одним из них был Гуннлаугур, который может лишить жизни кого угодно. Поэтому тебе нечего стыдиться.

Эта доброта была настолько необычной и неожиданной, что Хафлои не знал, что ответить. Сначала он даже решил, что Ёрундур продолжает его дразнить и прячет насмешку за словами утешения.

— Сомнения убивают, Хафлои, — продолжал Ёрундур. — Позволь им обойти твою защиту, и они разорвут тебя. Я видел, как ты работаешь топором, и считаю, что у тебя впереди славное будущее. — Тон Старого Пса немного изменился, как будто он что-то вспомнил. — Не сомневайся. Я бы очень не хотел видеть, как ты растратишь свой потенциал понапрасну.

Только тогда Хафлои понял, что над ним не насмехались. Он посмотрел на Ёрундура, который каким-то образом умудрялся горбиться и стоять криво даже в своих древних доспехах. Эти последние слова были искренними.

Старый космодесантник убрал руку и двинулся дальше.

Хафлои поспешил следом, чувствуя, как дрожат мышцы ног. Он попытался придумать какие-то слова.

— А что с «Вуоко»? — спросил Кровавый Коготь, внезапно вспомнив о «Громовом ястребе», оставшемся в цитадели.

Ёрундур рассмеялся.

— Все надеешься, да? — ответил он. — Забудь. Он снова собран, но нам не хватило времени. Он не сможет взлететь. А если сможет, то вскоре разобьется. — Он мрачно фыркнул, обращаясь сам к себе. — А жаль. Я бы с радостью пальнул из его пушки.

— Ага, — вздохнул Хафлои. — А я бы с удовольствием на нем полетал.

От этих слов Ёрундур снова рассмеялся.

— Откуда у тебя вообще берутся такие бредовые мысли? — удивился он. — Ты хороший воин, но точно не пилот. Уж поверь, я их немало обучил. У тебя же мышцы там, где должны быть мозги. Ты бы воткнул «Громовой ястреб» в землю, как только увидел ее.

Хафлои почувствовал себя увереннее. Теперь Ёрундур был похож на себя — вернулся его привычный сарказм.

— Это ты так думаешь, — ответил Кровавый Коготь, морщась из-за боли в поврежденных мускулах, протестовавших против того, что он заставлял их двигаться. — А я бы с радостью доказал, что ты ошибаешься.

За разговором они дошли до широкой расчищенной зоны у внутренней стороны стены. Десятки солдат в мундирах Рас Шакех толпились у основания укреплений, грузя материалы и отдавая приказы друг другу. Наверх уходили длинные, более двадцати метров в высоту, лестницы. Хафлои разглядел фигуры людей, которые сновали между платформами на разных уровнях внутренней стороны стен. С парапетов свисали длинные цепи, с помощью которых можно было поднять ящики с боеприпасами прямо к жадным до патронов турелям с тяжелыми болтерами, расставленным между зубцами.

Все кругом двигалось быстро и энергично, что свидетельствовало об отваге и решимости. Кровавый Коготь чуял запах пота рабочих даже сквозь их герметичную броню и противогазы. Они, должно быть, изнемогали от жары в своих костюмах химзащиты.

Ёрундур подошел к одной из многих лестниц, ведущих наверх, и остановился, схватившись за металлическую ступеньку.

— В последний раз спрашиваю, — поинтересовался он, — ты справишься?

Хафлои на секунду представил серое лицо Бальдра, лежащего на холодной плите, с открытыми, но ничего не видящими глазами. Они сделали это с ним. Ему не хватило сил предотвратить этот кошмар в тот раз, но возможность мести никто пока не отменял.

Кровавый Коготь размял руки. Все еще было больно, но гибкость постепенно возвращалась.

— Думаешь, я бы сказал тебе, даже если бы дело обстояло не так? — спросил он. — Но не переживай, старик.

Он быстро вытащил оружие и взвесил его в руке.

— Я прекрасно могу размахивать топором.

Де Шателен почувствовала запах приближающегося Волчьего Гвардейца до того, как увидела космодесантника. К обычному мускусу, который всегда сопровождал Космического Волка, добавился дух недавно убитых им тварей. Канонисса узнала сухую и резкую вонь засохшей крови и разорванной плоти, плесневелый смрад от изъеденных кислотой мехов, которые так нелепо выглядели на его плечах при палящем солнце. Со временем все это не становилось лучше.

Она ждала его на платформе над Вратами Игхала, там же, откуда наблюдала за тем, как первые вражеские войска выползают на раскинувшиеся внизу равнины. Она слышала, как он поднимается, тяжело ступая по каменным ступеням. Канонисса знала, что при желании космодесантники могли перемещаться незаметно, но ей их движения всегда казались тяжелыми, почти неуклюжими.

Они были такими сокрушительными и могучими инструментами войны, что казались скорее живыми танками, чем солдатами. Каждый из них мог перебить сотни обычных солдат. Они значительно превосходили по своим возможностям простых людей.

И из всех орденов, что могли ответить на их просьбу о помощи, Волки были самыми неуместными союзниками, каких только можно было представить. Жуткое сочетание мутаций, суеверий и отсталости, которое давно бы следовало стереть с лица Империума, если бы не другие их качества: неуничтожимая преданность, ужасающая эффективность в битве и природная кровожадность.

Де Шателен тихонько улыбнулась сама себе. Несмотря ни на что, несмотря на все свои ожидания, она не могла не восхищаться их уникальностью. Работать со Льстецами было проще. Они были вежливыми, предсказуемыми и работоспособными. Но, Трон прости, и невероятно скучными.

— Канонисса, — поприветствовал ее подошедший Гуннлаугур.

Де Шателен оторвалась от созерцания открывшегося перед ней вида, повернулась и изящно склонила голову.

— Волчий Гвардеец, — ответила она. — Как ваш раненый воин?

Гуннлаугур встал рядом с ней. Они находились вдвоем на вершине Врат Игхала, под ногами раскинулся запутанный пейзаж нижнего города, а еще дальше протянулись ряды вражеской армии, к этому моменту превратившиеся в бесконечное зловонное море тел, раскинувшееся во все стороны, так что под ними не было видно земли. Количество врагов давно уже стало несчетным.

— Он жив, — ответил Гуннлаугур. Выражение его лица было скрыто за маской шлема. — Один из моей стаи присмотрит за ним.

Де Шателен сложила руки на груди.

— Хорошо, — произнесла она. — Тогда ваш набег можно считать успешным.

Гуннлаугур ответил не сразу.

— С ними был колдун, — сказал он наконец. — Ведьмак. Мы убили его.

— Я слышала об этом, — произнесла канонисса. — Первая мерзость из их рода, погибшая на этой планете. Будем надеяться, что не последняя.

— Не сомневайся! — рыкнул Гуннлаугур, соглашаясь.

На равнине не прекращалось тихое бормотание. Оно по-прежнему струилось по густеющему воздуху, повторялось перекрывающими друг друга скрипящими, булькающими от слизи голосами. К этому звуку невозможно было привыкнуть. Де Шателен не могла абстрагироваться от него и выбросить из головы. В этом, возможно, и был смысл пения. Она заставляла себя не фокусироваться на звуке.

— Терминус Эст, — произнесла она. — Эта фраза тебе знакома?

Гуннлаугур медленно кивнул.

— Да, — ответил он. — Это имя корабля.

Как только слова слетели с его губ, канонисса поняла, что космодесантник прав. Она вспомнила полузабытые истории, старые предания, легенды о дрейфующих в космосе громадах, кишащих ужасными тварями.

— Почему они скандируют это имя? — спросила женщина.

— Я не знаю.

Де Шателен проницательно посмотрела на Волка.

— Не знаешь или не хочешь рассказывать?

Казалось, Гуннлаугур какое-то время обдумывал эти слова. Наконец он заговорил снова.

— Мутанты, оскверняющие твою планету, — это последователи Мортариона, — произнес Космический Волк. — Десантники-предатели, которые идут в их рядах, — из его легиона, из Гвардии Смерти. У их капитана много имен и личин. Какие-то из них овеяны легендами, а иные помнят только погубленные им души.

Гуннлаугур понизил голос так, чтобы слышать его могли только канонисса и целестинки из ее свиты.

— В анналах нашего ордена сказано, что когда-то его звали Калас Тифон из Сумеречных Налетчиков. Теперь его называют Тиф. — Презрение в голосе Гуннлаугура было почти физически ощутимым. — «Терминус Эст» — это его флагман.

— Почему они повторяют его имя? — снова задала вопрос де Шателен. — Он здесь? В этом все дело?

Гуннлаугур издал странный, надломленный звук. Сначала канонисса подумала, что космодесантник чем-то подавился. А потом поняла, что Космический Волк смеется.

— Если бы он был здесь, сестра, то планета была бы уже дымящейся кучкой пепла, — сказал он и повернул к ней линзы шлема, покрытые слоем пыли. — Меня называют гордецом, но я не дурак. Некоторые враги не по зубам даже самым могучим из нас.

Он снова взглянул на равнины.

— Нет, — произнес Волк. — Его братья руководят атакой, но его среди них нет.

Канониссу эти новости не очень обнадежили. Сила, противостоящая им, была такой огромной, что наличие или отсутствие одного полководца не играло большой роли, независимо от того, насколько жуткой славой он обладал.

— Тогда я не понимаю, зачем они скандируют, — сказала она.

— Я тоже, — признался Гуннлаугур, — но если его имя произносят здесь, то эта битва — часть чего-то большего. На «Терминус Эст» охотились не одну тысячу лет. Когда бы он ни выходил из варпа, корабль всегда является предвестником еще большего ужаса.

Тон голоса космодесантника был безрадостным. Уверенность, которая звучала в его словах, когда он только появился, похоже, угасла.

— У меня ощущение, что здесь разворачивается какая-то большая игра, — продолжил он. — Чувствую, что претворяются в жизнь планы, которые давно готовились к воплощению. Этому миру — вашему — не повезло оказаться на их пути.

— Не повезло?

— Судьба такая, если угодно.

Де Шателен разомкнула руки. Правая автоматически легла на рукоять болт-пистолета, что покоился в кобуре на поясе.

— Ничего из сказанного тобой не добавляет мне уверенности, Космический Волк, — заметила она. — Долгое время, даже когда они начали свой марш на Хьек Алейя, я сохраняла оптимизм. Я молилась, чтобы кто-нибудь пришел и помог нам победить. Когда появились вы, я решила, что Волки могут стать нашими спасителями.

Гуннлаугур удивленно фыркнул:

— Мы еще даже не начали.

— Но ты и сам не веришь в победу.

— О, это не так, — ответил Гуннлаугур, и в его гулком голосе наконец появилась некоторая решимость. — Мы все верим. Именно это делает нас теми, кто мы есть.

Он поднял латную перчатку и повернул ее в лучах солнца. Серый керамит испещряли царапины, ожоги, зарубки, сколы и потеки крови.

— Это всего лишь инструменты, — сказал Волчий Гвардеец. Затем он ткнул себя пальцем в грудь, туда, где нагрудная пластина была украшена угловатыми символами. — А это делает нас истинными Фенрика. Мы верим. Если хоть кто-нибудь из моей стаи, даже самый близкий из боевых братьев, поколеблется в этой вере, я отрекусь от него. Когда приходит наш час, когда мы вступаем в битву, ни один не сомневается. Ни на секунду. Таково наследие Русса.

Он сжал кулак, прежде чем опустить его.

— Некоторые вещи вечны, — сказал он. — Когда все начнется, я пойду в бой в полной уверенности, что сокрушу их всех до единого.

Де Шателен рассмеялась. Она не была уверена, воодушевили ее слова Волка или насмешили своей нелепостью. В любом случае хорошо было выпустить часть напряжения, которое так долго копилось внутри.

— И ты сказал бы то же самое, если бы здесь был Тиф? — спросила канонисса.

— Да, — кивнул Гуннлаугур, — и тогда бы ты увидела, насколько мы противоречивые создания.

Де Шателен склонила голову в удивлении.

— Я уже это вижу, — признала она.

После этого разговора они стояли вместе и смотрели, как облака пыли плывут по равнине. Солнце находилось в зените, нещадно паля как защитников, так и осаждающих. От вражеского строя лениво поднимались клубы дыма. Было трудно понять, чем они заняты. Вдалеке можно было разглядеть смутные очертания громадной техники. Какие-то машины походили на раздутые артиллерийские установки, другие — на громадные цистерны для топлива.

— Итак, Тифа среди них нет, — задумчиво протянула де Шателен, — но командует ими кто-то из его легиона. Интересно, кто?

— Не переживай на этот счет, — ответил Гуннлаугур мрачным голосом. — Мы скоро узнаем.

Глава девятнадцатая

Все началось с рева клаксонов на равнинах. Сперва завопили истошными голосами несколько труб, затем к ним присоединились остальные. Флаги, замершие над легионами зараженных, дернулись и закачались, когда знаменосцы двинулись вперед. Громадные гулкие гонги зазвенели от ударов тяжелых бронзовых молотов. Дрейфующие клубы сажи рассеялись и разлетелись в стороны из-за внезапного движения тысяч солдат.

По всей длине зубчатых стен гвардейцы напряглись и установили свои лазганы на край парапета, вглядываясь в разворачивающуюся перед ними картину. Спаренные стволы болтерных турелей развернулись в позиции для стрельбы, нацеливаясь на пространство за стенами. Тревожные сигналы зазвенели по всему городу, отдаваясь эхом среди того, что осталось от узких улочек и двориков.

Вальтир наблюдал за развертыванием противника спокойным, опытным взглядом.

— Первая волна, — пробормотал он, глядя, как первые ряды мутантов начинают ползти по пыльным пустошам в сторону внешних ворот.

По мере того как вражеские легионы набирали скорость, все больше пыли поднималось в воздух. Казалось, что целый фрагмент пустынного ландшафта начал двигаться. Подразделение за подразделением вражеская армия медленно и неохотно снималась с места, по-прежнему нашептывая слова, повторяемые с безумным, совершенно нечеловеческим упорством.

«Терминус Эст. Терминус Эст».

За наступающей пехотой, укрываясь за их рядами, шли гусеничные осадные машины. Они пробивали себе путь через грязь и тьму от скверны, изрыгая клубы дыма и сбрасывая струи газа. На бортах некоторых из них крепились ржавые баки с токсинами, так же, как на тех, что были уничтожены в ущелье. Другие тянули за собой многоствольные артиллерийские орудия с ржавыми стволами, покрытыми древней гнилью и металлическими наростами. Медленно тащились вперед неустойчивые конструкции из железных платформ и ветхих лестниц, увенчанные клешнями захватов и гарпунными установками. Десятки за десятками таких машин выплывали из колдовского тумана.

— Стойте насмерть, защитники Хьек Алейя!

Голос, вырывавшийся из вокс-передатчиков, установленных по всей длине стен, звучал скорее оскорбительно, чем вдохновляюще.

— Бессмертный Император защищает! Цельтесь точно, держитесь стойко, и никакое создание Тьмы не ступит за эти стены. Сохраняйте заряд батареи! Стрелять только по приказу!

Ольгейр зарычал:

— Если никто не пристрелит этого человека, я сделаю это сам!

Вальтир не улыбнулся в ответ на шутку.

— Они входят в зону поражения наших орудий, — сказал он. — Так медленно. Это будет бойня.

— Ага. Но мы потратим снаряды.

Вражеское войско немного ускорилось, и теперь не хромало, спотыкаясь, а бежало медленной трусцой. Они не выкрикивали боевых кличей, но продолжали свое жуткое непрестанное пение. Солнце нещадно палило, отчего душный запах их болезненного застарелого пота становился только сильнее, а они шипели и хрипели в унисон. На лицах зараженных застыло глупое, бессмысленное выражение.

По всему парапету загудели питающие устройства лазпушек, выходя на полную мощность. Их длинные стволы повернулись и замерли, приготовившись к стрельбе, так же как и более короткие тяжелые болтеры.

Вальтир оглянулся через плечо на возвышавшиеся вдалеке укрепления Врат Игхала. Он разглядел канониссу, стоявшую на вершине бастиона. Гуннлаугур покинул ее, без сомнения направляясь к периметру обороны, надеясь успеть до того, как буря сражения захлестнет его. Де Шателен, казалось, стояла там в одиночестве, ее плащ тяжело свисал с плеч в неподвижном горячем воздухе, а металлическая окантовка брони блестела на солнце. Она подняла руку, и тысячи пар глаз по всему городу замерли, ожидая сигнала.

На какое-то время ее кулак замер в воздухе, как будто в приветствии. А потом резко опустился.

Батареи орудий, установленные на стенах, открыли огонь. Камень под ногами Вальтира задрожал, когда плотно поставленные в ряд лаз-пушки, болтеры, орудийные платформы типа «Сабля» и минометы выпустили свои смертоносные снаряды. Ослепительные копья чистой энергии ударили от границы города, прорываясь сквозь завесу удушливого дыма, образовавшуюся от залпа ракетных установок и тяжелой артиллерии.

Передние ряды наступающих исчезли под прокатившейся по ним волной земли, которую взметнуло снарядами. Раздались треск и грохот вторичных взрывов, заглушивший бормотание чумных орд. Вместо него загремел грохочущий хор разрушения.

Последовали новые залпы, создавая настоящий смертельный ливень, разрывающий на куски надвигающуюся орду. Наступающие вязли в болоте из крови и пыли.

В первые же секунды сражения погибли сотни зараженных, но чумные воины продолжали маршировать вперед, размахивая костлявыми руками, несмотря на то что ковылять им приходилось в самое сердце бури. Ни один мутант не повернул назад и ни один не колебался.

Вальтир почувствовал, как от отвращения в горле поднялся комок. Он не понаслышке знал, как безжалостно порой используют людей на полях битвы имперские командующие, но та бойня, что творилась перед его глазами сейчас, превосходила все виденное раньше. В этом чувствовался особый злой умысел. Это было преднамеренное уничтожение, которого потребовали силы, ненавидящие человечество и наслаждающиеся его деградацией. Где-то под запретным куполом вечности разрушительные разумные сущности хохотали, наблюдая за таким бессмысленным страданием, которое выпало на долю их собственным прислужникам.

И все же такая тактика не была бездумной. Лаз-пушкам приходилось делать паузы между залпами, чтобы перезарядить силовые блоки. Болтерным турелям и минометным батареям тоже требовалась перезарядка. Расчеты работали быстро, заставляя свое оружие стрелять так скоро, как только было возможно, но даже маленькие пробелы в огненном ливне давали врагу возможности. Вражеская пехота в противогазах, линзы которых светились мертвенным светом решимости, пробиралась через дымящиеся воронки от взрывов и топтала ногами дряблые тела собственных павших. Они продолжали наступать, продвигаясь все ближе к стенам с каждой паузой в огне защитников. Наконец стрелковым расчетам пришлось направить стволы орудий вниз, постепенно, градус за градусом, увеличивая угол наклона. Грязный прилив, состоящий из искаженных тел и спутанных металлоконструкций, был все ближе. Каждый шаг требовал значительной платы кровью, которую взимал свирепый дождь из лазерных лучей и болтерных снарядов.

Через разрывы в густой завесе грязного дыма можно было разглядеть очертания боевых машин, медленно ползущих к стенам по следам жертвенной пехоты. Тяжелые гусеницы перемалывали тела, превращая кучи трупов в лужи коричневатой слизи. Время от времени, после точного попадания из лаз-пушки, эти машины вспыхивали зеленым пламенем и разваливались на куски по мере того, как подключались другие виды оружия. Но на месте каждой подбитой машины появлялось множество новых, черепашьим шагом прокладывающих и прогрызающих себе путь через озера дергающейся и умирающей плоти.

Вальтир вытащил Хьольдбитр из ножен. Ольгейр поднял ствол Сигруна. Двое космодесантников стояли на стене и наблюдали, как первая из крупных машин появляется в зоне поражения. Рядом с ними по всей длине парапета смертные солдаты крепко сжимали лазганы, щурились, глядя на открывавшиеся картины, и пытались не впасть в ступор окончательно. Несколько Сестер Битвы в их рядах молча стояли и терпеливо ждали, похожие на эбеновые статуи забытых святых.

— Да направит тебя рука Русса, Тяжелая Рука, — сказал Вальтир.

— И тебя, мечник, — кивнул Ольгейр. — Развлекись как следует.

Вальтир взмахнул клинком. Даже в тусклом, плотном от смога воздухе его клинок сверкал, отполированный до зеркального блеска.

— Да, я как раз собирался, — ответил он.

До заката оставалось еще много часов, но небо быстро темнело. Разрастающаяся завеса цвета забродившей сливы поднималась от горизонта и затмевала солнечный свет. Высокие столбы рассеянной в воздухе золы поднимались с краев копошащихся орд по мере их наступления. Мертвенно-бледные зеленые молнии озаряли рваную кромку бегущих по небу облаков, и сразу раздавался глухой рокот противоестественного грома.

Раскаленный воздух стал к тому же удушающе влажным. Рои насекомых примчались с равнин и принялись терзать защитников на верхнем уровне стен. Они скапливались у воздушных клапанов гвардейских костюмов химзащиты, яростно жужжа и закупоривая дыхательные механизмы своими разбухшими брюшками. Стрелковые расчеты начали, задыхаясь, покидать свои посты. Люди хлопали и скребли по маскам противогазов. Интенсивность защитной стрельбы заметно упала.

— Стоять на местах! — взревел Гуннлаугур, пробираясь к краю широкой орудийной платформы, взгромоздившейся на вершине внешних ворот.

Его окружали сотни гвардейцев. Каждый из них управлял болтерной установкой, десятки которых разместились на богато украшенном бастионе. Невзирая на жужжащую массу кусачих насекомых, люди продолжали работать изо всех сил, подтаскивая новые ящики с боеприпасами к казенникам орудий и обеими руками вращая ручки вертикального наведения.

К этому моменту вражеские войска уже почти добрались до стен. Они по-прежнему теряли невероятное количество бойцов, но с каждой минутой расстояние до крепости сокращалось еще на несколько шагов. Некоторые мутанты даже успевали бросить захватные крюки или метнуть шипастые зажигательные бомбы в сторону защитников. Эти жалкие попытки почти не имели результата, лишь оставляли отметки на фундаменте городских стен, однако тот факт, что противники подобрались так близко и так быстро, охлаждал пыл обороняющихся.

Гуннлаугур ухватился за ограду платформы и высунулся наружу, нависая над яростной суматохой, кипящей внизу, надеясь лучше разглядеть происходящее. Осадные машины подползали все ближе, окутанные толстой пеленой маслянистого дыма. Первые вспышки лазерного огня полыхнули с земли. Постепенно к стенам начали подползать орудия, и обстрел становился все более разрушительным.

Хьек Алейя был окружен со всех сторон. Чумное войско растянулось во всех направлениях, поглощая островки открытой земли и окрашивая их в черный цвет. Светлый камень стен из-за сгущающегося смога приобрел коричневатый оттенок, похожий на засохшую кровь, а золотистая окантовка флагов утратила блеск. По всей длине укреплений и на защитных башнях начали загораться осветительные блоки, но их свет быстро рассеивался в плотной мгле.

Гуннлаугур вызывающе стоял над всем этим, замерев на вершине осажденных ворот, как древний морской капитан на носу своего корабля.

Перед ним из тумана выплывала, шатаясь, огромная осадная башня, собранная из каркасных элементов и окутанная подсвеченными клубами пара. В высоту она достигала уровня крепостных зубцов, возвышаясь над рядами смертных, марширующих рядом с ее громадными вращающимися гусеницами. Борта машины состояли из перепутанных между собой мотков железной сетки. К каркасу башни железными штырями были приколочены знамена, грубо сшитые из свежесодранной человеческой кожи. Все еще истекающие кровью и не очищенные от остатков мяса, они хлопали по воздуху в унисон с движениями машины. Пока Гуннлаугур наблюдал, на верхний уровень адского устройства выкатился ряд бронзовых пушек, все они дымились, начиненные какой-то мерзостью.

— Уничтожьте ее! — пророкотал он, обращаясь к окружавшим его расчетам.

Они попытались. Две турели с лаз-пушками нашли свою цель, лучи ослепительного света разрушили опорную структуру башни, практически обрушив ее на землю. Однако осадная машина каким-то чудом устояла и продолжила движение, трясясь и раскачиваясь.

Затем, издав утробный рев, пушки на ней открыли ответный огонь. Снаряды с визгом обрушились на открытую орудийную платформу, пролетая над ней на уровне головы. Гуннлаугур пригнулся, чтобы укрыться от залпа, и наблюдал, как гвардейцев убивало прямыми попаданиями и разрывало на кровавые куски, когда осколочные снаряды детонировали. Металлические осколки разлетались во все стороны, рассекая нательную броню и вонзаясь в камень. Взрывающиеся снаряды расплескивали вокруг себя рвотно-желтую слизь, прилипавшую ко всему, чего касалась, и едкую, как кислота.

Этот единственный залп уничтожил половину орудийных установок. Уцелевшие расчеты понесли тяжелые потери и медленно пробирались к орудиям, чтобы нанести ответный удар.

Гуннлаугур рывком поднялся на ноги и подбежал к ближайшей болтерной турели. Это была открытая установка с единственной спаренной пушкой, установленной на вращающейся плите. Космодесантник ухватился за рукоять, развернул стволы и открыл огонь. Двойная дорожка масс-реактивных снарядов полыхнула точно в направлении приближающейся вершины башни.

Пушки на верхней площадке взрывались одна за другой, когда поток болтов залетал в их зияющие жерла. Скелетоподобные фигуры, цепляющиеся за каркас башни, открыли ответный огонь по Волчьему Гвардейцу, сконцентрировав лазерные залпы на его позиции. Выстрелы не причиняли вреда его броне. Гуннлаугур выдержал эту атаку, не прекращая стрелять и стойко удерживая позицию, пока длинная лента с боеприпасами всасывалась в зарядный механизм болтера.

К тому времени как боек его орудия щелкнул вхолостую, успели восстановиться стрелковые расчеты на других установках. Ослепительно-белые лазерные лучи и реактивные снаряды врезались в раскачивающуюся башню. С похожим на вздох хрустом несущая конструкция машины сломалась, и верхняя площадка полетела вниз, на затянутую дымом землю. Запас боеприпасов, сложенный внутри башни, вспыхнул со свистящим хлопком, и густые языки оранжевого пламени взметнулись по рассыпающимся бортам машины. Она покачнулась, несколько секунд балансировала в неустойчивом положении и наконец опрокинулась, разваливаясь на горящие обломки над головами толпящихся внизу солдат.

Гуннлаугур оглянулся вокруг. Еще три машины, каждая из которых не уступала размером первой, приближались, пробивая себе путь сквозь толпящиеся вокруг них орды. Зараженные в тяжелых черных доспехах тащили к запечатанным воротам что-то похожее на громадные бомбы. Интенсивность огня, обрушившегося на укрепления, росла с каждой минутой.

Космодесантник мрачно водил болтером из стороны в сторону, пытаясь прикинуть, сколько еще времени сможет продержаться защитный периметр, прежде чем отступление станет неизбежным. Задача уже казалась практически безнадежной, как будто они пытались удержать штормовой прилив во время Зимы Хель.

— Стоять насмерть! — закричал он вызывающе, выбрал следующую цель и снова открыл огонь. Знакомый гулкий грохот болтера присоединился к набирающей силу какофонии битвы, внося свой вклад в ревущее крещендо гнева и ярости. — Во имя Всеотца, стоять насмерть!

Ингвар слушал взрывы, грохотавшие вдалеке. В безопасности апотекариона цитадели они казались не более чем приглушенным рокотом. От самых мощных залпов дрожали стены и тонкие, как волоски, трещины бежали по бетонным швам между плиток.

Космодесантник начал ходить кругами вокруг стола, на котором лежал Бальдр. Пальцы Ингвара судорожно подергивались. Отчаяние, в пучины которого он погрузился после драки с Гуннлаугуром, прошло, сменившись пылающим нетерпением.

Он должен быть там, стоять плечом к плечу со своими братьями. Присматривать за Бальдром в Галиконе было потерей времени.

Ингвар еще несколько раз измерил шагами помещение, подавляя желание вытащить клинок. Стерильный воздух апотекариона казался ему затхлым.

«Я должен быть там».

Моргнув, он активировал канал связи с Ольгейром.

— Как сражение, брат? — спросил космодесантник.

Связь постоянно прерывалась и искажалась помехами. Был слышен слабый фоновый шум, вероятно, от взрывов, и низкий рев выпускаемых из болтера снарядов.

— Ингвар? — Голос Ольгейра звучал напряженно. — Чего тебе надо? Мы тут немного заняты.

— Где вы? Мне нужно быть с вами. Я выдвигаюсь на вашу позицию.

Связь прервалась на несколько секунд, перегруженная белым шумом, после чего снова восстановилась.

— …т… ты где. Кровь Русса, Гирфалькон, не оставляй его одного. Ты же видел, как он выглядит.

Ингвар сжал кулаки в приступе раздражения, бросив короткий взгляд туда, где лежал Бальдр, такой же неподвижный, как и раньше. Его плоть была безжизненной, похожей на гнилое мясо. Ничего не изменилось. Можно было сказать, что он стал выглядеть хуже.

— Это безумие, — прошипел Ингвар, снова начиная метаться. — Отправьте обратно щенка. Мой клинок нужен вам там, брат.

Ольгейр не ответил. В канале связи загрохотали новые взрывы, следом раздались надрывные вопли. Ингвар услышал, как один из защитников кричит что-то на заднем плане.

— Они прорываются! Трон, они прорываются!

Когда Ольгейр наконец заговорил снова, его голос сбивался из-за тяжелого дыхания, как будто воин бежал.

— Не смей оставлять его одного, — сказал великан, останавливаясь, чтобы выпустить еще один рокочущий залп, после чего снова начал двигаться. — Ты слышишь меня? Такими темпами мы вернемся к тебе через час, они уже кишат на стенах. Оставайся в Гали…

Связь оборвалась.

Ингвар выругался, по-прежнему сжимая кулаки. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Было тяжело противиться желанию начать двигаться, рыскать по этой временной тюрьме, как запертый в клетке зверь, делать хоть что-то.

Космодесантник посмотрел на дверь. Замок можно было сломать снаружи, заперев Бальдра. Ингвар сомневался, разрываясь между долгом и желанием.

Он снова взглянул на боевого брата. Щеки раненого воина по-прежнему были зеленоватого оттенка. Казалось, что этот цвет стал более насыщенным, как будто мерзость, поселившаяся в организме космодесантника, постепенно разрасталась.

Это был тревожный знак.

Ингвар вернулся к столу и осмотрел бледное лицо Бальдра. В уголках рта собрались комки пены, подкрашенной кровью. Они дрожали при каждом слабом вдохе и выдохе.

Ингвар принюхался. Как и раньше, запах варпа ощущался явственно, но это могло быть остатками колдовства, зацепившимися за доспехи и застывшими, как кровоподтеки на трупе. Сам по себе этот запах не мог считаться доказательством.

Если бы Бальдр был смертным, его убили бы не думая.

Но он не был смертным. Он был одним из них.

Пока Ингвар стоял над телом боевого брата в смятении, раздалось еще несколько приглушенных взрывов, от которых затрясся пол. Они прозвучали ближе, чем предыдущие.

Прости меня, брат, — произнес космодесантник, выпрямляясь, — но смог бы ты сам оставаться здесь, зная, что битва наконец-то началась? Я еще вернусь к тебе.

Он начал уходить, но замешкался и оглянулся через плечо. На какой-то миг, как только он повернул голову, Ингвару показалось, что глаза Бальдра немного двинулись — секундное подергивание распахнутых век.

Он понаблюдал немного, внимательно следя за лежащей фигурой боевого брата.

Ничего. Он был так же неподвижен, как рельефные картины в залах Ярлхейма. Болезненные тени, залегшие на щеках и вокруг рта, были такими же настораживающе глубокими, как раньше.

Наконец Ингвар отцепил свой шлем с пояса.

— Прости, — повторил он, разворачиваясь к выходу и пряча лицо за рычащей маской забрала с красными линзами глаз. — Если Гуннлаугур хотел, чтобы один из нас сидел здесь все время, он должен был выбрать щенка.

«Мне нужно знать, что ты исполнишь приказ».

Космодесантник остановился в дверном проеме, сжав пальцами каменную облицовку.

— Я правда вернусь, — сказал он.

А затем открыл дверь и скрылся во тьме.

Интенсивность вражеского огня постоянно нарастала. Сначала он стал местами опасным, затем плотным и, наконец, разрушительным. Стоило защитникам уничтожить очередную артиллерийскую позицию врага, как ее место тут же занимали новые орудия. Бронзовые пушки со стволами в форме разверзнутых демонических пастей безжалостно обстреливали стены, выплевывая зажигательные бомбы, облака шрапнели и кувыркающиеся в воздухе сосуды с токсичными отходами. Последний тип снарядов был худшим: если они взрывались в толпе защитников, то их содержимое разъедало броню с пугающей легкостью, после чего у людей таяла плоть и лопались глаза.

Парапеты были объяты пламенем. Пожары пылали везде, где загоралась жгучая смесь из химикатов и катализаторов. Воздух дрожал от шума, жара и страха. Артиллерия врага пробила бреши в верхних уровнях стен, расколов армированный скалобетон, и обломки сыпались на крыши домов. Саперные бригады чумного воинства под прикрытием яростного лазерного огня и гранат со спорами уже добрались до основания стен и не щадя себя делали подкопы под фундамент. Несколько осадных башен оказалось у цели, перебросили мостки и исторгли из своих недр толпы чудовищ в масках. Все попытки штурма пока удавалось отбить, но все больше башен подходило к стенам, выползая из ядовитого тумана с безжалостным постоянством.

Ёрундур стоял на парапете и отстреливался из болтера. Он сражался мужественно, практически молча, полностью поглощенный делом. Смертные рядом с ним продолжали сражаться, даже когда вокруг них рушились укрепления. Все знали, что случится, если они сдадут стены, и держались изо всех сил, выпуская четкие очереди и не обращая внимания на то, что их товарищи гибнут под залпами шрапнели и дождем химических бомб.

Хафлои действовал иначе. Он ходил туда-сюда по стене, периодически паля из своего болт-пистолета, и демонстративно потрясал топором.

— И это все, что у вас есть? — ревел он, разводя руки в стороны и дразня врага. — Скитья, вы отвратительны! Залезайте сюда и попробуйте сразиться со мной!

Ёрундур видел, что смертные начинали смеяться, несмотря на окружавший их кошмар, когда Хафлои проходил мимо них. Его нескончаемый поток оскорблений, вызовов и брани оказывал на них хорошее влияние. Они видели наглое бесстрашие Кровавого Когтя, и какая-то часть его ярости передавалась им.

Ёрундур криво ухмыльнулся. Это было хорошо. Он повел стволом оружия из стороны в сторону, высматривая цели в туманной мгле. Внизу старый воин увидел громадного монстра с обвисшим брюхом, который шел, шатаясь, по направлению к стенам. Его желтушная кожа свисала с костей, а в руках тварь сжимала что-то похожее на магнитную мину. Вслед за ним брели когтистые мутанты. Космодесантник тщательно прицелился, корректируя положение болтера из-за дрожащих стен, и выстрелил. Голова создания разлетелась фонтаном желеобразной дряни и осколков костей. Мина упала на землю у его ног и взорвалась с вибрирующим гулом, накрыв толпившихся вокруг врагов.

Как только атаковавшие пришли в замешательство, Ёрундур начал высматривать следующую цель. Однако его сосредоточенность была нарушена пугающе знакомым треском, раздавшимся за спиной. Старый Пес сразу же отступил, оставив свою позицию на парапете, и двинулся к внутреннему краю прохода. Запах разряженного эфира тянулся с лежащих внизу городских улиц, смешиваясь с мириадами других ароматов, наполнявших грязный воздух.

Хафлои тоже ощутил это и прекратил свое позерство. Похоже, он снова мог свободно двигаться.

— Ты чувствуешь? — спросил он напряженно. — Я ду…

— Тсс, — бросил Ёрундур, прислушиваясь.

Ждать пришлось недолго. С улиц нижнего города зазвучал целый хор криков, прерываемый влажным грохотом болтерных выстрелов.

— Они телепортировались нам за спину, — мрачно объявил Ёрундур, загоняя свежую обойму в болтер, и приготовился прыгать. — Оставайся тут и удерживай стену.

Но Хафлои уже соскочил с парапета и врезался в землю у основания стены.

— Проклятье, — пробормотал Ёрундур, бросаясь вслед за Кровавым Когтем.

Космодесантник тяжело приземлился, покачнувшись от удара о землю. Сервоприводы брони застонали, компенсируя удар и помогая воину подняться.

Обстановка на земле казалась неспокойной. Впереди, в двадцати метрах от него, виднелись стены ближайших зданий. Между ними и стеной была широкая полоса земли, расчищенная инженерными подразделениями, усыпанная баррикадами, ящиками с боеприпасами, запасным оружием, с размещенными там резервными отрядами. Люди разбегались от зданий, периодически разворачиваясь и стреляя. Что-то появилось в лабиринте городских улочек — Ёрундур слышал, как рушатся стены, в ужасе кричат люди и грохочут выстрелы.

Хафлои со всех ног мчался к источнику шума, размахивая топором. Ёрундур с трудом за ним поспевал.

— Стой, — крикнул он, зная, что в этом нет никакого смысла, но опасаясь того, что может натворить Кровавый Коготь.

Хафлои хотел загладить свою предыдущую неудачу, и его кровь кипела. Это было опасное сочетание.

Хафлои скрылся в тенях, окутавших улицы. Ёрундур поспешил следом. К тому времени, как старый воин догнал Кровавого Когтя, тот уже ввязался в драку.

Старый Пес влетел в огороженный высокими стенами двор, окруженный горящими жилыми блоками. На земле в беспорядке валялись обломки зданий, окровавленные тела с оторванными конечностями и разбитое оружие. В центре стоял одинокий чумной десантник, очертания его доспеха еще дрожали от остаточного влияния эфирных энергий, а силовые когти были практически черными из-за покрывавших их кипящих внутренностей. Две линзы сверкнули во мраке, подсвеченные бледно-зеленым цветом, когда предатель развернулся навстречу Кровавому Когтю.

Ёрундур было прицелился, но Хафлои заслонял ему обзор. Ёрундур начал обходить врага слева, сближаясь и надеясь занять удобную для стрельбы позицию.

У него так и не получилось выстрелить. Он стоял, ошеломленный развернувшимся перед ним зрелищем того, как Хафлои рвет чумного десантника на куски.

Скорость, ярость и мощь молодого космодесантника были просто поразительны. Он стрелял из болт-пистолета в упор, разбивая и раскалывая покрытую коркой силовую броню чудовища, при этом не переставая рубить противника двойным лезвием топора. Предатель был силен, как и любой другой из числа его собратьев, но ничего не мог противопоставить темпу атаки. Движения Хафлои казались смазанными из-за скорости, это был настоящий ураган ударов и выстрелов.

Чумной десантник пытался обороняться, широко размахивая окровавленными когтями, но Хафлои не дал ему шанса применить свою огромную силу. Он поднырнул под летящие когти, шагнул вперед и взмахнул топором по узкой дуге. А затем крутнулся всем телом, и лезвие топора прочертило блестящую линию. Удар срезал голову предателя прямо по линии горжета. Движение было идеальным: топор точно вошел между пластинами доспеха и рассек мягкую плоть с ошеломляющей силой.

Чумной десантник рухнул на землю, из разрубленной шеи текла кровь, смешанная с гноем. Торжествующий Хафлои стоял над поверженным врагом, поставив ногу на раздутый нагрудник и высоко подняв топор.

— Фенрис хьольда! — закричал он, запрокидывая голову к горящим небесам, и завыл.

Ёрундур обнаружил, что на какое-то время утратил дар речи.

— Кровь Русса, — выдохнул он, подходя ближе и оглядывая сцену сражения. — Славная победа. Где ты этому научился?

— Наблюдая за вами, — ответил Хафлои диким и радостным голосом. — Вы, если честно, жалкая стая, но я научился у вас паре новых трюков.

Ёрундур собирался было ответить, но новые крики раздались во тьме искусственной ночи. Волк посмотрел наверх, где из-за крыш окружавших их зданий виднелись верхушки стен.

Зараженные наконец смогли забраться на парапет. Он видел, что они кишат между крепостных зубцов и дерутся врукопашную с гвардейцами, давя их числом. Чуть дальше в стене появились бреши: тяжелая артиллерия врага била по цели. Стены защитных башен охватило пламя, извивающееся и переплетающееся, как клубок змей. Запах варпа был по-прежнему силен, а это значило, что за линией обороны были и другие чумные десантники. Высоко в небе клубились облака спор и гудели рои насекомых, создавая толстую завесу болезни и безумия.

Линия обороны была прорвана. Как только это стало очевидным, вокс-передатчики снова взорвались криками. Им вторили голоса уцелевших сержантов:

— Отступление! Назад, ко внутренним стенам! Отступление! Назад, ко внутренним стенам!

Как только прозвучал приказ, люди начали покидать свои позиции, пытаясь не превратить отступление в бегство. Солдаты, отходя, по-прежнему стреляли в наступающие орды распухших, извращенных мутантов, которые лезли изо всех щелей и проломов в пылающем защитном периметре.

Ёрундур убрал свой болтер и вытащил силовой топор. Щелкнув переключателем, он включил расщепляющее поле, и оно с треском пробудилось к жизни, промелькнув по лезвию синей вспышкой.

— Похоже, пришло время клинков, — сказал он, разворачиваясь к наступающему врагу. — Для твоего и моего топоров, Белая Шкура.

Хафлои грубо расхохотался, отправляясь следом за Старым Псом.

— Хорошо, — ответил он, — но тебе придется придумать прозвище получше.

Глава двадцатая

Гуннлаугур удерживал бастион Врат Игхала, пока тот не начал разваливаться под ногами. В стенах по обе стороны от него зияли бреши, земля под аркой ворот кишела вражескими солдатами, которые пытались прорубиться сквозь тяжелые металлические створки и обкладывали их грудами взрывчатки. После того как была уничтожена последняя болтерная турель, залпы лазерного огня безнаказанно заливали парапеты, и стрелявшие уже не боялись ответного огня. На стены взлетало все больше захватных крючьев, а осадные башни тяжело привалились к опустевшим секциям и изрыгнули свое содержимое в проходы, идущие по верху стен.

Но Гуннлаугур не отступал ни на шаг, он твердо стоял на замковом камне главной арки ворот, а его молот описывал вокруг него кровавые дуги. Он сражался в одиночестве. Смертные, защищавшие ворота вместе с ним, либо погибли, либо отступили. Мутанты, зараженные и культисты с обезображенной болезнью кожей бросались на него, размахивая кистенями, дубинами и крючьями. Он убивал их целыми толпами: изломанные тела разлетались с парапета и обрушивались в колышущееся море плоти внизу.

— Во славу Русса! — ревел он, испуская крик каждый раз, когда Скулбротсйор попадал в цель. — Хейдур Рус! Молот Фенрика крушит вас!

Они не боялись. Не обращая внимания на резню, устроенную их противником, зараженные продолжали прибывать, порой даже ползя на четвереньках, лишь бы выйти на расстояние удара. Чумные облака гудели и жужжали, клубясь над их головами. Громадные насекомые кормились стремительно гниющей и смердящей плотью мертвецов с той же охотой, что и живой кровью.

Только когда ворота наконец были пробиты, Гуннлаугур позволил себе отступить, расчистив парапет последним могучим взмахом сверкающего громового молота. Он почувствовал, как базальтовые колонны под ногами задрожали, когда адамантиевые створки наконец подались, и услышал громкий треск камня, расколовшегося из-за множественных взрывов.

В качестве последнего пренебрежительного жеста в адрес врага он выпрямился на осыпающемся парапете и воздел Скулбротсйор к низким небесам. Они были темными, как глубокой ночью, и освещались только вспышками зеленых молний, вьющихся по подбрюшью неестественных туч. В горячем воздухе стоял резкий запах человеческого страха, но Гуннлаугур Раскалыватель Черепов стоял в полный рост, четко выделяясь на фоне ревущего пламени, охватившего то, что осталось от стен.

— Я презираю вас! — пророкотал он, размахивая Скулбротсйором, выполняя ритуал обвинения. — Вас ждет только смерть! Я, Гуннлаугур из Своры Фенриса, обрушу ее на ваши головы! За Всеотца! За Фенрис!

В этот момент бастион стал оседать, раскачиваясь на несущих колоннах, когда плотная толпа зараженных рванула вперед через разбитые ворота.

Гуннлаугур отступил к внутреннему краю разрушенной арки. Камень под его ногами ходил ходуном и пучился. Он спрыгнул вниз и тяжело приземлился прямо в толпу мутантов, прорвавшихся через ворота. Волчий Гвардеец раздавил нескольких при приземлении и еще больше разбросал в стороны.

Он побежал, сбивая с ног каждого, кто был слишком медленным, чтобы убраться с его пути. За спиной космодесантника арка ворот медленно обрушилась со звуком, похожим на вздох, оползнем из камня и металла, подняв высокие столбы пыли и осветившись изнутри, когда пожары разгорелись.

Низкий торжествующий рев раздался со стороны той части чумного воинства, которая по-прежнему находилась по другую сторону стен. Они ринулись через горящие руины, готовые растоптать друг друга, лишь бы оказаться в первых рядах.

Гуннлаугур ни разу не оглянулся. Он удерживал врага так долго, как было возможно, давая смертным время отступить на следующий круг обороны. Таков был план: отступление в несколько этапов, с максимально возможным ущербом для атакующих.

Он бежал по широкому проходу, над которым трудился Ольгейр, и слышал неровный топот тысяч мозолистых ног своих преследователей. Перед ним пролегла первая линия траншей. Волчий Гвардеец уже мог различить фигуры защитников на той стороне, управляющих напором разливающегося прометия. Они ждали, пока космодесантник пройдет опасную зону, готовые поджечь запал.

— Давайте! — заорал Гуннлаугур, набирая скорость и устремляясь к защитному кордону. — Зажигайте сейчас!

Они повиновались без промедления. Солдаты направили сопла огнеметов в траншеи и нажали на гашетки. Горючее вспыхнуло с характерным хлопком. Стена огня прошла по всей длине рва, быстро превращаясь в полыхающий барьер. Клапаны труб остались открытыми, и прометий продолжал течь, подпитывая бушующее пламя.

Гуннлаугур чувствовал, как его окутывает невероятный жар по мере приближения к траншеям. Он ускорился еще сильнее, разгоняясь, перед тем, как прыгнуть через сияющее пекло и выскочить из него на другой стороне. Немногие оставшиеся на его броне украшения, которые могли гореть, вспыхнули.

Он сорвал их, а последние языки пламени на керамите погасли сами. Из-за спины послышались крики разочарования, когда преследующая его орда резко остановилась, неожиданно оказавшись отрезанной от своей жертвы.

Гуннлаугур повернулся к ровному строю гвардейцев, скрытому от врага стеной пламени и ожидающих приказа. Они уже подняли оружие, готовые к стрельбе.

— Давайте! — прорычал космодесантник.

Передний ряд выпустил залп синхронно. Стена лазерного огня пронзила бушующие языки пламени. Вопли проклятых стали громче, когда выстрелы попали в цель. Хотя гвардейцам приходилось стрелять практически вслепую через полыхающий ад, на той стороне скопилась такая толпа, что промахнуться было невозможно.

Убедившись, что барьер держится, Гуннлаугур отошел от строя солдат, позволяя им меняться и поддерживать интенсивность обстрела. Пройдя несколько шагов, он заметил Вальтира, замершего в ожидании. Доспехи мечника потемнели от огня.

— Эффектно, — сказал он.

Гуннлаугур скорчил рожу. Это было наиболее похожее на улыбку выражение, которое он мог изобразить в данный момент.

— Рассказывай! — потребовал Волчий Гвардеец.

— Чумные десантники пробрались за стены. Ольгейр заметил одного и отправился на охоту. Щенок убил другого.

— Хафлои? — удивился Гуннлаугур.

— Он уже бахвалится этим.

Гуннлаугур устало покачал головой. Он опустил боек молота, едва заметив, как с того соскользнули запекшиеся от контакта с энергетическим полем ошметки плоти.

— Это их ненадолго сдержит, — сказал он, оглядываясь через плечо на горящие траншеи. — Мы отступаем по всем фронтам?

Вальтир кивнул.

— Нам нужно больше времени. Мы убили несметное множество их солдат на стенах, но они все лезут и лезут.

— Тогда я останусь здесь вместе с Ольгейром и Старым Псом. Мы возьмем с них кровавую плату за проход по нижнему городу. Отправляйся к Вратам Игхала и подготовь их оборону. Отзови Хафлои, и пусть он заменит Ингвара на страже. Гирфалькон уже достаточно долго там торчит, к тому же нам пригодится его клинок.

Гуннлаугур взглянул на Врата Игхала, возвышающиеся вдали, господствующие над пылающим городом.

— Они — ключевая точка. Пока мы сможем удерживать мост, эта битва не будет проиграна.

Вальтир указал на собор, выступавший из тумана слева от их позиции. Тройной шпиль храма по-прежнему плевался огнем из установленных на нем турелей. Когда защитники отступят к внутренним стенам, он превратится в одинокий островок среди моря разрушения.

— Что мы будем делать с этим?

— Это дело сестер, — пожал плечами Волчий Гвардеец. — Если у них есть хоть немного мозгов, то они отступят, пока еще могут. Я был бы рад увидеть их огнеметы на внутренних стенах.

— А если они решат держаться?

Гуннлаугур в очередной раз взвесил Скулбротсйор в руке и сделал несколько расслабленных взмахов. Шум битвы снова стал сильнее.

— Не моя проблема, — ответил он, шагая к бушующей линии фронта. — Меня ждет охота на предателей.

Байола заняла позицию у алтаря с болтером на изготовку. Шестеро выживших сестер из ее подразделения сделали то же самое, сжимая огнеметы. Крыша задрожала, когда вражеские орудия открыли огонь по собору. Остатки гвардейских подразделений, отданные под ее командование, отступили внутрь и расположились в центральном и боковых нефах.

Байола молчала. Она уже отдала им все приказы, кроме одного. Ее бойцы сражались с похвальной решимостью, убив намного больше врагов, чем сестра-палатина считала возможным, и удерживая их за пределами храмовой территории, даже когда баррикады вокруг были уничтожены или покинуты. Ее сестры всегда были в самой гуще кровавых рукопашных схваток и перестрелок, оставаясь на позиции, даже когда все простые солдаты вокруг них погибли, а враг прорывался в пробитые бреши.

Сестра Джерила погибла первой, в облаках газов от разорвавшихся токсических гранат, когда на нее набросились пиявки длиной в руку. Они пробили доспех и скользнули внутрь. Следующей была сестра Гонората, очертя голову атаковавшая бормочущую толпу зараженных, давая возможность отрядам гвардейцев отступить в неф собора. Сестры Алисия и Виолетта пали во время последней атаки на главные ворота. Их отрезала от основных сил и смела волна когтистых мутантов.

На самом деле Байола никогда не кичилась своей принадлежностью к Раненому Сердцу. Ее чувства по отношению к боевым орденам были сложными, продиктованными компромиссами, на которые ей пришлось пойти, чтобы оставить свою прежнюю жизнь.

Теперь это было не так. В ожидании последнего штурма каждая клетка ее тела наполнялась гордостью. Перед ее мысленным взором появлялись лица погибших, их яростная красота и несгибаемая воля, и она наконец стала чувствовать себя одной из них. Теперь в ее душе не было ни сомнений, ни сожаления.

Хотя об одном она все же жалела. О том, что не нарушила обеты и не рассказала Ингвару правду. Космический Волк имел право знать, даже если это знание не несло с собой ничего, кроме боли, и, скорее всего, не привело бы ни к чему хорошему. Но эта возможность была упущена. Ингвар ушел и теперь, без сомнения, сражался вместе со своими вонючими братьями где-то в горящих руинах нижнего города. Она сделала свой выбор и очень давно научилась не предаваться разлагающему влиянию угрызений совести.

В любом случае для них уже было слишком поздно. Конец близился.

Пусть я смогу послужить.

Губы женщины медленно двигались, повторяя строки литании. На дальнем конце длинного нефа, в пятидесяти метрах от нее, в темноте виднелись пока еще закрытые створки ворот. Грохот таранов по металлу дверей пробирал до самого сердца. Каждый удар приходился как будто по ней, приближая гибель места, которое она не любила до этого дня.

В этом была некая ирония. Только на пороге уничтожения она полностью оценила суровое великолепие здания, которое ей поручили защищать. Это, наверное, был хороший урок. Он подошел бы для одной из проповедей де Шателен. Жаль, что их больше не будет.

Пусть моих сил достанет.

Двери снова содрогнулись, затрещав. Еще один удар попал в цель, и по распоркам и балкам побежала сеть трещин.

Байола пригнулась еще ниже, немного сместив ствол своего оружия, целясь туда, где, по ее мнению, должна была появиться первая пробоина. Она чувствовала болезненное напряжение людей, собравшихся вокруг нее. Все знали, что это — последний рубеж обороны. Не было других позиций, на которые можно отойти. Над головами людей из теней безмятежно смотрела золотая маска Императора. Ему не было дела до бойни, которая вот-вот начнется под Его разведенными руками.

Пусть проживу с честью.

От следующего удара правая створка распахнулась внутрь, с треском ударившись о колонны. Шипение и бормотание солдат-мутантов нарушило прохладную безмятежность внутренних помещений собора. Сестра-палатина слышала рев бушующего пламени, чуяла гнилостный смрад истерзанной чумой плоти под разлагающейся броней.

Пусть я умру не напрасно.

Когда орда мутантов, в чьих слезящихся глазах читалось болезненное желание предаться кровавым буйствам, наконец прорвалась через разбитые двери и ввалилась в священные залы храма Святой Алексии, Байола заговорила. Она отдала свой оставшийся напоследок приказ, который берегла для крайнего случая. Она прокручивала его в голове в последние часы отчаянных сражений.

— Мы не сдадим алтарь, — спокойно сказала она, наводя оружие на первого мутанта, осквернившего ее священные владения. — Умрите с честью, сестры. Они могут сломить наше тело, но не дух.

Схолиаст-майорис Иэн Рамна торопливо шел по коридору, ведущему от либрариума молитвенных свитков Галикона к складу с ладаном. В личной часовне канониссы его запасы подходили к концу, а с учетом девяти запланированных служб шанс того, что церемонию не придется урезать, был невысок.

Кому-то подобные мелкие дела могли показаться незначительными, особенно учитывая то, что творилось в городе. Другой человек, лишенный дотошного внимания к деталям, которым Император так щедро наградил Рамну, давно прекратил бы обращать внимание на точность проведения ритуалов. Он, может быть, решил бы, что раз армии Тьмы медленно прогрызают себе путь через руины нижнего города, то можно забыть об установленном церемониале. Он, наверное, в своей слабости взял бы оружие и обратил его против себя, зная, что работа всей его жизни теперь бесполезна и десятилетия упорных молитв бессмертному Императору Человечества оказались напрасны.

К счастью, такие люди не занимались организацией церковных служб при канониссе. Под управлением Рамны все тринадцать часовен и святилищ, разбросанных по цитадели, работали без сучка и задоринки. Может, мир вокруг них и рушился, а всех сестер отозвали для участия в битве, но ритуалы будут исполняться. Если бы сам кардинал зашел через золоченые двери в одну из часовен под руководством Рамны, он обнаружил бы молитвенные помещения в идеальном порядке, полностью оснащенные всем необходимым и готовые принять священников для выполнения их долга.

И конечно, знакомая рутинная работа помогала отвлечься. Она позволяла Рамне действовать и не поддаваться страху, который грозил задушить его каждый раз, когда он слышал взрывы, раздающиеся все ближе и ближе. За работой он мог не вспоминать, что уже две недели толком не спал или что трое его подчиненных заразились чумой и были казнены сестрами Фелицией и Каллиопой на его глазах.

Было важно постоянно чем-то заниматься. Это помогало отогнать худшие из кошмаров и занимало руки, так что у него не было времени думать о пистолете, спрятанном под кроватью на всякий случай.

То был выход для труса. А Иэн Рамна, несмотря на всю свою назойливость, чопорность и абсолютную неспособность отклоняться от традиции, не был трусом.

В коридоре было пусто. Одежды схолиаста мягко шелестели при ходьбе. Помимо непонятного шума, доносившегося из-за пределов цитадели, ничто не нарушало механический ход его мыслей.

Сегодня единственным изменением в стандартной процедуре был маршрут. Рамне пришлось идти в обход, через нижние уровни цитадели, чтобы избежать встречи с отрядами сержанта Эре, которые расквартировались в зале для приемов. Гвардейцы развели там ужасный бардак, перевернули бесценные шкафы и протащили свое тяжелое оборудование к проходам прямо по полированному мраморному полу. Рамна действительно не понимал, зачем они это сделали. Если враг доберется аж до цитадели Галикона, то тогда все совершенно точно будет кончено. Уж лучше сохранять веру, ходить на службы и молиться.

Он двигался так быстро, как только мог. На нижних уровнях плохо пахло, а светильники моргали каждый раз, когда снаружи раздавался взрыв. Рамна даже не знал точно, для чего использовались эти помещения. Может, это были склады продуктов. Или медицинские отсеки для персонала Галикона. Да, точно: комнаты слева были частью больничного корпуса.

Прямо перед собой он увидел распахнутую дверь, свободно покачивающуюся на петлях. Схолиаст замедлил шаг, не зная, что об этом и думать. С той стороны стены был слышен тихий гул медицинских когитаторов.

Человек остановился. Что-то в этой двери заставляло его нервничать. На металлической панели виднелись длинные продольные отметины, как будто по ней провели громадными когтями.

Он оглянулся через плечо. Его сердце бешено колотилось. Затем он снова посмотрел вперед, раздумывая, что делать дальше. На поиск нового маршрута уйдет много времени.

Рамна продолжил свой путь. У него всегда было богатое воображение. Начальство наказывало его за этот недостаток много раз, и он сам тяжко трудился, стараясь усмирить свой слишком активный мысленный взор.

Он двигался с той же скоростью, что и раньше, мягко ступая ногами в вышитых кожаных туфлях. Дверной проем приближался, на его фоне выделялись угловатые очертания сломанной двери.

Схолиаст торопливо прошел мимо, не осмеливаясь заглянуть внутрь. Он почувствовал сильный запах чего-то похожего на человеческий пот, но какого-то протухшего, с примесью мускуса.

Рамна почти добрался до конца помещения, когда его глаза невольно скользнули влево. Это был короткий поверхностный взгляд на то, что находилось внутри.

Он не закричал. Шок был слишком силен. Из-за паники у него скрутило живот, а к горлу подступил комок, подавив удивленный возглас, который схолиаст собирался издать.

— П-повелитель, — сумел выдавить он, несмотря ни на что и задумавшись, будет ли поклон уместным по правилам этикета, — я не…

Это были последние слова Иэна Рамны. Пучок зеленоватых молний хлестнул по нему, попав прямо в лицо, отчего череп разлетелся на куски. Безголовое тело отбросило, и оно ударилось о дальнюю стену коридора. Несколько секунд труп висел в воздухе, нанизанный на искрящие ветви эфирной энергии, дергая конечностями, пока потоки силы не иссякли. Тело Рамны сползло на пол будто ворох дымящихся одежд.

Мгновениями позже в дверном проеме, тяжело дыша, появился Бальдр. Его взгляд был стеклянным, а кожа — бледной и жирной. Тонкие струйки густой от комков слизи слюны сбегали из уголков рта. Латные перчатки светились бледным колдовским светом, отблески которого танцевали на пластинах силовой брони, словно болотные огоньки. Его доспехи потемнели и покрылись похожими на струпья, дрожащими и пульсирующими наростами. Голова и руки космодесантника безвольно болтались, челюсть отвисла.

При ходьбе он подволакивал ноги, а изо рта при каждом выдохе вырывались облачка тумана. Казалось, что воин не понимает, где находится и что делает. Он осмотрел коридор и какое-то время постоял на одном месте, после чего снова пришел в движение. Только когда он начал ковылять в том направлении, откуда пришел Рамна, наступив по неосторожности на ноги мертвеца и раздробив кости, в его желтых глазах мелькнуло что-то похожее на решимость. Желто-зеленый огонь разгорелся под опухшими веками. Нити вязкой слюны на губах задрожали.

— Терминус, — выдохнул он. Голос был сухим и тихим, как шепот блуждающих огоньков на кладбище. — Терминус Эст.

Когда Вальтир добрался до Врат Игхала, они оказались освещены заревом пожара. На бастионах и готических элементах стен плясали огненные отсветы, превращая камень в бурлящее месиво теней и отражений. Флаги по обе стороны главной арки ворот, ведущих в верхний город, были изорваны и во многих местах пробиты насквозь залпами дальнобойной артиллерии. Орудия, установленные на зубчатых парапетах, выбивали ритм залпами ответного огня, посылая снаряд за снарядом на ничейную землю городских кварталов.

Вальтир остановился у предмостного укрепления, наблюдая, как последние колонны отступающих солдат движутся по настилу и исчезают в тени ворот. Они выглядели изможденными и шли, волоча ноги и ссутулив плечи. Прошло пять часов с начала боевых действий, и с тех пор у них не было возможности отдохнуть. Только сплошная, неумолимая, жесточайшая мясорубка штурма, продолжавшаяся без конца вне зависимости от воздвигнутых на ее пути укреплений.

Космодесантник отвернулся от моста и посмотрел на путь, по которому пришел. Пространство перед ним было расчищено, чтобы дать возможность прицеливаться стрелкам на стенах. Земля уходила вниз с легким уклоном, и на ней не было никаких препятствий: просто ровный и унылый пустырь, усыпанный мусором, пылью и испещренный кратерами от взрывов.

Еще через полкилометра начинались плотные ряды уцелевших зданий нижнего города. Они уходили вниз рядами террас, спускаясь по неровным склонам горы. Все эшелоны траншей, вырытые Ольгейром, горели далеко внизу, добавляя свой отсвет к бушующему пламени от взрывов зажигательных снарядов и лазерных залпов. Первые ряды огненных барьеров уже были прорваны, в некоторых местах просто завалены зараженными телами до такой степени, что из дымящихся, обугленных трупов чумных солдат образовались мосты. Оставшиеся барьеры не смогут надолго задерживать нападающих. Враг наступал по всем фронтам, расползаясь по руинам нижнего города, словно рак по телу. Только в нескольких местах, где Сестры Битвы или Космические Волки пошли в контратаку, наступление замедлялось чуть больше, чем на несколько мгновений.

Пока Вальтир осматривал окружающие сцены разрушения, из подсвеченной огнем тьмы вышел Хафлои, ковыляя по разбитой площади. Молодой космодесантник выглядел усталым, и на его белой броне виднелись следы недавнего боя.

— Хья, щенок, — поприветствовал Вальтир боевого брата. — Ты достал череп, который не стыдно носить на поясе.

— Я не стал его трогать, — с отвращением фыркнул Хафлои. — Он вонял хуже, чем дыхание Старого Пса.

Кровавый Коготь подошел к Вальтиру, развернулся и тоже стал разглядывать открывавшийся перед ними пейзаж. Он тяжело дышал, а его движения были напряженными. Конечно, космодесантник никогда бы не признался, что он уже на пределе своих возможностей и его все еще тревожили раны, полученные в ущелье.

— Ты знаешь, что веранги от тебя хочет? — спросил мечник.

Хафлои кивнул:

— Пришла моя очередь сидеть с Бальдром, чтобы еще один рунный клинок мог принять участие в последней битве. А мне придется остаток времени проторчать в укрытии. — Он покачал головой. — Не переживай, мечник. Я знаю, что это необходимо.

Вальтир вопросительно посмотрел на него:

— И ты не собираешься сопротивляться?

— А есть смысл?

— Нет.

— Тогда в чем вопрос?

— Быстро растешь, щенок, — рассмеялся мечник. — Ты меня удивил. Скоро твои волосы станут такими же серыми, как у нас.

— Когда Хель растает, — пробормотал Хафлои, разворачиваясь, и тяжелым шагом побрел вверх по склону в сторону моста.

Он пересек его одним из последних, немного пошатываясь, но с расправленными плечами и прямой спиной. Он уже даже ходить начал как Серый Охотник.

Вальтир улыбнулся самому себе. Новая кровь пришлась кстати. Из них всех только у Хафлои еще оставалась та бессознательная самоуверенность, какая должна быть у Небесного Воина. Ольгейр сохранил значительную часть своей изначальной бравады, а Гуннлаугур при правильном настрое по-прежнему был неостановимой машиной смерти, но даже они научились укрощать свою ярость за прожитые сотни лет. Бальдр никогда до последнего задания не терял самообладания, но этот вопрос был очень спорным.

Сам Вальтир никогда не ощущал этой самоуверенности. Несмотря на всю пройденную психологическую подготовку, на все тренировки, на десятилетия успеха, он так и не смог убедить себя, что заслужил право находиться среди почитаемых воинов Своры. Его несравненное мастерство владения клинком не помогало подавить эти сомнения. Мечник знал, что задал для себя слишком высокую планку из-за собственной репутации, часто вызывая других на бой в качестве проверки. Он знал, что остальные негодуют но этому поводу, считая, что он наслаждается их унижением и доказательством своего превосходства.

Это была ошибка. Все дуэли и испытания были скорее вынужденной мерой, чем истинной потребностью. Он даже начал задумываться о том, не хочется ли ему наконец потерпеть поражение, всего раз, чтобы посмотреть на свое отражение в зеркале и понять, что его предел уже был достигнут.

В этом заключалась странная ирония успеха. Он не помогал опровергнуть навязчивую, постоянно возвращающуюся мысль, которая крутилась в его голове с тех пор, когда он еще был Кровавым Когтем: что он дефектный, на самом деле он далеко не так хорош, как выглядит со стороны, и что однажды это станет очевидным. И в этот день, действительно важный день, он подведет свою стаю.

Вальтир, как и все его братья, обладал иммунитетом к страху в битве, но от этой тревоги он никогда не мог избавиться. Независимо от того, насколько упорно он тренировался, насколько смертоносным становился в тренировочных клетках, тихий голос в его голове никогда полностью не умолкал.

«Хорошо, что нам постоянно приходится воевать, — мрачно подумал он, наблюдая за тем, как горит нижний город. — Так мы проводим меньше времени наедине с собой».

Мост пересекли последние отряды смертных солдат. Некоторые из них тащили на себе своих раненых, Громадные двери в центральной арке начали медленно смыкаться и оставили узкую щель между створками, чтобы Волки смогли проскользнуть. После того как все будут внутри, этот проход закроется.

Вальтир шел по пологому склону, удаляясь от моста и расчищенной площадки. Впереди, все еще на солидном расстоянии, виднелась выщербленная и разбитая линия зданий, наполовину скрытая дымом и тьмой. От многих построек остались только разбомбленные пустые каркасы, подсвеченные красным, словно раскаленные угли. Остальные дома были заброшены и стояли темные и пустые. Их хозяева либо погибли, либо прятались за внутренними стенами. Из-за этой колеблющейся линии доносился приглушенный рев битвы, далекие вздохи, похожие на звук накатывающихся волн.

Космодесантник принюхался. Что-то необычное висело в воздухе, смешиваясь со множеством мерзких запахов, идущих из нижнего города, как будто специально пытаясь укрыться среди них. Волоски на предплечьях мечника встали дыбом.

Он прошел дальше, хрустя ботинками по разбросанным обломкам, уверенно приближаясь к краю руин. Видимость была плохой, даже его улучшенное зрение не могло помочь: воздух наполняли споры и дым.

— Щенок, — передал он по коммуникатору, думая, как далеко тот мог уйти.

Ответа не последовало. Канал Кровавого Когтя оказался недоступен. Странно. Возможно, причиной этому была статика в воздухе.

Вальтир замер с клинком в руке, всматриваясь во мрак. Некоторое время он не видел ничего, кроме полускрытых тенями контуров развалин, на которые падал свет от пылающего красно-зелеными огнями неба.

— Интересно, сможешь ли ты выдержать схватку со мной? — раздался голос из тьмы.

Вальтир напрягся. Звук был удивительным — низкое, влажное мурлыканье, полное ленивого ехидства, которое, казалось, исходило от окружающей земли. Было похоже на голос Гуннлаугура, только этот был глубже и более горловой. Эхо сказанных слов повисло среди спор в воздухе, продолжая, тихо нашептывая, повторять их, как будто устало дразня космодесантника.

— Покажись! — прорычал Вальтир, поднимая клинок.

— Вопрос в том, — пробормотал голос, — сколько отваги еще осталось у псов Императора?

Покров тьмы словно бы разошелся в стороны. Завеса из пепла и грязи, дрожа, расступилась. В тени развалин стоял одинокий воин.

Как только Вальтир увидел противника, его сердца заколотились. Жажда крови наполнила его организм и отразилась покалыванием в мышцах. Зрачки расширились под маской шлема, а губы растянулись в клыкастой усмешке.

— Контакт, — передал он по воксу всей стае. — Врата Игхала. Ты упустил одного, Раскалыватель Черепов.

На большее времени не хватило.

Чумной десантник медленно приближался, выползая из темноты, как жуткий левиафан из морских глубин.

Предатель был громадным, намного шире и выше, чем даже Ольгейр. Его доспехи когда-то были терминаторской броней, однако сильно разбухли, разрушились и изменились за прошедшие столетия. Пластины брони слились друг с другом и стали толще, превратившись в кожистый покров с чешуйчатыми, наполовину сросшимися сегментами.

Влажная плоть выпирала через оставшиеся щели, белая и переливающаяся, словно смазанная жиром. Длинная трещина пересекала брюхо чудовища, выставляя напоказ блестящее переплетение внутренностей. Вся поверхность брони была покрыта странно чередующимися пятнами ржавчины и воспаленными язвами, как будто живая плоть срослась в единое целое с неорганическими материалами, подвергнувшись при этом разложению, характерному для каждого типа тканей.

Существо двигалось по усыпанному обломками пустырю, опираясь на пару массивных раздвоенных копыт, которые при каждом шаге уходили глубоко в землю. В громадных кулаках были сжаты тесаки с широкими лезвиями. С одного постоянно текла кровь, а другой источал едкие нити гноя. Вокруг чумного оружия роились тучи черных насекомых. Два длинных бивня выходило из-под раздутой челюсти твари, покрытые толстым слоем слюны. Единственный глаз находился в середине куполообразного шлема и светился зеленым из-за зазубренных и разбитых керамитовых пластин.

Вальтир узнал его. Это был монстр с видеозаписи, которую показывала им де Шателен.

— Мы не ожидали встретить здесь Волков, — произнес предатель. Так же, как и колдун, которого они убили в ущелье, он казался слегка заинтересованным. — Однако ваше присутствие делает эту затянувшуюся работу лишь немного более значимой.

Вальтир не двигался с места. Он думал, сколько времени понадобится Гуннлаугуру, чтобы ответить на его призыв. Мечник понимал, что чемпион Гвардии Смерти значительно превосходит его. Возможно, он даже был сильнее их всех вместе взятых.

— Наша судьба привела нас сюда, — спокойно ответил Вальтир. Он позволил мышцам расслабиться, переходя в привычное состояние боевой готовности. В этот раз ему придется быть быстрым как никогда. Хьольдбитр задрожал в руке, словно боевой конь, рвущийся в битву. — Нам суждено остановить это вторжение.

— Возможно, — произнесло существо, остановившись в нескольких метрах от мечника. Оно оплывшей громадой возвышалось над космодесантником. — Вы всегда были фаталистами.

Вальтир внимательно изучал врага, пытаясь найти слабые места в искаженном доспехе.

— Знай же, — гордо сказал он, не найдя ни одного, — что я — свердхьера Ярнхамара. Тысяча душ пала от моего клинка. Когда встретишь своих богов в холодных катакомбах Хель, скажи им, что тебя прикончил Вальтир с Фенриса.

Монстр поклонился.

— Это честь для меня, Вальтир с Фенриса, — заметил он без тени иронии. — Я отвечу учтивостью на учтивость. Меня зовут Торслакс Порченый, возвышенный чемпион чумного воинства Странника. Я путешествовал по путям смертных и бессмертных со времен, когда твой розовощекий примарх поднимал тосты во славу Трона Терры и притворялся более диким, чем был на самом деле. Я тоже убил больше людей, чем могу сосчитать. — Существо мрачно хмыкнуло. — Спустя какое-то время это начинает утомлять. Все надоедает. Таково проклятие этой войны. Мне бы хотелось, чтобы она закончилась.

Чумной десантник поднял свои парные тесаки. Струйки их ужасных выделений стекали на землю, как ручейки воды после бури.

— И она закончится, Космический Волк, — сказал он. — Вы же догадались, что здесь происходит? Это начало, первые проявления чумы, которая поглотит галактику. Вы не сможете остановить ее. Все начнется здесь, и в сотнях других миров, а закончится на Кадии. Все, что вам остается, — это медленная смерть, которая придет после болезни. Вы все больны уже так долго. Позвольте нам прервать вашу агонию.

Вальтир давал твари возможность выговориться. Он уже слышал такие речи раньше и не обращал особого внимания на детали.

— Закончил? — спросил он, вставая в стойку и поднимая Хьольдбитр в защитную позицию. — Тогда начинай. — Мечник холодно улыбнулся, чувствуя первые признаки наслаждения от своего смертельного искусства. — Я всегда разрешаю своей добыче сделать первый ход.

Глава двадцать первая

Ингвар прорывался через ночные улицы на максимальной скорости, петляя среди руин. После того как он миновал Врата Игхала и углубился в нижний город, он направлялся в одно конкретное место. Оно возвышалось над остальными домами, как и раньше, громадное и неприступное, вонзаясь в низко бегущие облака, будто трехпалая лапа с когтями.

Улицы находились во власти врага. Плотные толпы проклятых кишели там, где когда-то была главная жилая зона Хьек Алейя. Основная часть чумной армии маршировала в сторону Врат Игхала, передвигаясь бесчисленными колоннами по разрушенным улицам. От нее отделялись отряды, которые разбегались затем по охваченным пожарами кварталам в поисках выживших под завалами защитников.

Ингвар обошел большую часть вражеских войск, скрываясь в тенях и двигаясь по малозаметным тропинкам, не вступая в битву без крайней необходимости. Когда сражаться все же приходилось, драки оказывались жестокими и скоротечными — после десятка точных ударов шипящего лезвия Даусвьера разорванные трупы проклятых оставались лежать у дороги, глядя в небо невидящими глазами.

По мере того как космодесантник приближался к собору, количество встреченных им вражеских солдат увеличивалось. Они толпились во дворах для просителей и прорвались через главные ворота. Большая часть нападающих была обычными зараженными со стеклянным взглядом, все еще завернутыми в обрывки старой формы гвардии Рас Шакех, но были среди них и те, кто высадился с чумных кораблей. Они отличались большим количеством уродливых мутаций и очертаниями, лишь смутно напоминавшими человеческие.

Они не обращали на него внимания, занятые попытками пробраться в собор и присоединиться к бойне.

Ингвар прикинул расстояние, которое предстояло преодолеть, разогнался и перемахнул через дымящиеся остатки стрелковой позиции, врываясь в храмовый двор.

— Фенрис! — заревел он, и его хриплый голос прозвучал в ночной тишине как удар колокола.

Застигнутые врасплох, вражеские солдаты начали разбегаться от него. Только те, кто глубже всех окунулся в скверну, чьи мозги превратились в жидкую грязь за долгие годы окоченения во власти темных богов, нашли в себе силы повернуться и броситься в бой.

Ничего хорошего из этого не вышло. Ингвар прорвался через них, обрушив на врага всю свою ярость впервые с момента высадки на чумной корабль. Он крутнулся вокруг своей оси, прорубая широкую брешь в толпе зараженных, и двинулся вперед, ломая ребра, разрубая животы и сворачивая тщедушные шеи. Поле энергии вокруг клинка Даусвьера сверкало и рассыпало синие искры, плясавшие по болоту из обезображенных чумой тел с дряблой кожей.

Космодесантник прокладывал свой кровавый путь к воротам собора, и группы вражеских бойцов на пути практически не могли его замедлить. Все больше мутантов, вопя, разбегались, пытаясь скрыться в тенях от его гнева. Те, что продолжали драться, умирали быстро. Наконец Ингвар зашел под сень богато украшенного фасада собора, отбросив в сторону мутанта, и очертя голову рванул внутрь, снося то, что еще оставалось от дверей.

Перед ним предстали сцены безумного святотатства. Иконы были сорваны со стен и растоптаны. Разбитые статуи примархов и кардиналов валялись на полу. Стены оказались покрыты пятнами рвоты и экскрементов, исторгнутых отвратительными жирными мутантами с крохотными свиными глазками и шарообразными животами. Полковые знамена гвардии Рас Шакех были изорваны в клочья, а в боковых нефах уже разгорались пожары, подпитываясь за счет одежды и плоти погибших и перескакивая на деревянные подсвечники и рамы картин.

Мутанты неистовствовали, склоняясь над перевернутыми купелями и алтарями, верещали, плевались, хохотали высокими булькающими голосами. Насекомые шумно гудели над разрастающимися мусорными кучами, ползали по камням, выглядывали из глазниц мертвецов и кишели во вспоротых животах.

Только у главного алтаря еще теплилась искорка сопротивления. Знамя Раненого Сердца было приколочено к колонне за помостом, прямо под причудливой статуей Императора, повергающего Хоруса. Оно было пробито выстрелами в нескольких местах и обгорело по краям, но черно-красный символ по-прежнему выделялся на полотнище. Груды тел, по большей части мутировавших и отекших от болезни, лежали вокруг, словно символы стойкости защитников.

— За Всеотца! — закричал Ингвар.

Его голос разнесся под куполом собора, эхом отдаваясь в далеких и темных уголках и боковых нефах. Мутанты оставили свои мерзостные занятия. Когда они заметили атакующего космодесантника с трещащим и пылающим энергетическим клинком в руке, с сияющими красными, как свежепролитая кровь, линзами шлема и облаченного в громадные доспехи со свежими следами бойни, устроенной им снаружи, мутанты разразились диким, звериным криком. Они бросились на Ингвара сплошной волной, спотыкаясь и падая, распаленные внезапным приступом страха, ненависти и жажды крови.

Ингвар повернулся к ним, широко размахнувшись мечом. Десантник взорвался вихрем сильных и выверенных ударов, он изгибался и раскачивался при движении. Даусвьер перестал быть просто оружием и превратился в часть его самого, продолжение руки, увеличившее выпущенный им на волю убийственный потенциал. Меч поднимался и опускался, танцевал и мелькал, рассекая гнилую плоть и прорубаясь через атрофировавшиеся кости. Космодесантник давил, колол, крушил и рвал на куски, разбрасывая кровавые ошметки убитых в стороны, прежде чем ворваться в следующую группу врагов.

Отряды мутантов и культистов стойко сражались. Их было еще много, но по мере того, как могучий воин врубался в ряды тварей, в затянутых зеленой дымкой глазах стали появляться признаки сомнения. Волна ужаса прокатилась по толпе, и самые слабые начали отступать и уползать по длинному проходу главного нефа.

— Бегите, пока можете! — заорал Ингвар. Он держал рунный меч обеими руками, и каждый удар уносил все больше жизней мутантов. — Смерть ходит среди вас!

Наконец вся находящаяся в храме орда утратила волю к сражению и бросила попытки добраться до алтаря, разбегаясь от ворвавшейся в самую их гущу машины убийства. Ингвар догнал самого могучего из мутантов — монстра с похожими на иглы зубами и серой, как у моллюска, кожей, размахивавшего когтистыми руками. Даусвьер вонзился в шею твари и разорвал ее одним яростным росчерком. Космодесантник развернулся, готовый убивать дальше, но увидел, что оставшиеся враги спасаются бегством.

Тогда Ингвар сменил оружие. Он расчехлил болтер и начал обстреливать мутантов, держа его одной рукой. Снаряды разлетелись по нефу, дробясь на осколки при попаданиях в колонны и с чавкающим звуком вонзаясь в спины убегающих чудищ. Десятки их погибли под оглушительным залпом, пополнив груды разлагающихся тел, которые уже усеивали пол.

Стрельба стихла, только когда пал последний мутант. Ингвар отпустил спусковой крючок, и в соборе медленно воцарилась тишина. Во все стороны протянулись следы устроенной им бойни: пол устилал сплошной ковер дергающихся конечностей вперемешку с кусками дряблого липкого мяса.

Космодесантник почти добрался до алтаря. Он медленно шел, проверяя лежащие вокруг тела на наличие признаков жизни. На глаза попадались валяющиеся вперемешку трупы, одни в окровавленной форме гвардии Рас Шакех, другие — покрытые язвами, сцепившиеся в смерти так же, как и в последние минуты боя. Похоже было, что солдаты держали оборону, пока у них не кончились боеприпасы, под конец переключившись на ножи, приклады и кулаки.

Тела пяти Сестер Битвы лежали среди прочих убитых, каждое чуть выше предыдущего на ведущих к алтарю ступенях. Они отступали постепенно. Брошенные огнеметы с опустевшими баками и болтеры с иссякшими обоймами отмечали их путь. Каждую из сестер окружала груда вражеских трупов. Они убили не один десяток мутантов. Достойный результат, в полном соответствии с репутацией их ордена.

Ингвар упорно двигался вперед, ища одну женщину, которая должна была находиться здесь, ведь ее судьба заключалась в том, чтобы защищать это место до самого конца. Наконец он нашел что искал. Она была наполовину погребена под серыми лапами покрытого мухами мутанта, и космодесантник поначалу подумал, что опоздал. Шлем слетел с головы Сестры Битвы, и темную кожу покрывали многочисленные порезы.

Ингвар наклонился, поднял тело мертвого мутанта, прижимавшего женщину к полу, и отбросил его в сторону. В этот момент Сестра Битвы слабо вздохнула и открыла глаза. Поначалу они были мутными, но постепенно прояснились.

Байола посмотрела на него. И улыбнулась.

— Твоя судьба, — прохрипела она, — быть здесь.

Ингвар кивнул, расчищая площадку вокруг и оценивая нанесенные ей повреждения. Нагрудник был пробит в трех местах. Зазубренный кусок металла торчал из глубокой раны под ребрами. Оттуда все еще сочилась кровь, густые темные капли падали на камни. Ей оставалось недолго.

— Так же как и твоя, — ответил он печально.

Хафлои спускался на нижние уровни Галикона. Его руки и ноги пульсировали. Все тело по-прежнему болело, и молодой космодесантник приходил в замешательство из-за этого постоянного напоминания о темных силах, которые с такой легкостью вывели его из строя. Несмотря на то что он смог участвовать в бою, Кровавый Коготь понимал: он не вернул свою полную силу. Тяжесть вражеского колдовства все еще донимала его, раздражая, заставляя вспоминать о своей неудаче.

Двигаясь по бесконечному переплетению тоннелей и коридоров, светильники в которых мигали при каждом выстреле тяжелых орудий, он был поражен тем, как сильно опустела цитадель. Немногие встреченные им гражданские, слишком молодые или слишком старые, чтобы принимать участие в боевых действиях, разместились в бункерах, разбросанных по всему верхнему городу. Все остальные стояли на внутренних стенах или сотрясающихся парапетах цитадели. Он прошел мимо группки подростков, сгорбившихся под весом ящика с болтерными снарядами. Затем увидел, как несколько пожилых женщин сообща перетаскивают раненых в полевые госпитали, развернутые в часовнях.

Когда-то Хафлои почувствовал бы презрение к их потугам. Но не теперь. Смертные вкладывали в эту битву все силы, которые у них имелись. Кровавый Коготь видел, с каким уважением относится к ним Ольгейр, и это его немного зацепило. Может быть, он наконец начал взрослеть.

Космодесантник продолжил свой путь и снял шлем. Только в этот момент он заметил, что его система связи повреждена. Похоже, ее выжгло и разъело каким-то шальным комком кислотной слизи.

Хафлои улыбнулся. Он ничего не имел против того, чтобы провести немного времени наедине с собой. А учитывая то, что он собирался сделать, ему, скорее всего, в любом случае захотелось бы отключить возможность получать сообщения.

Кровавый Коготь всмотрелся в длинный коридор, ведущий к апотекариону, где, как он знал, его ждали Бальдр и Ингвар. Светильники здесь были очень тусклыми, как будто какая-то локальная утечка энергии вывела проводку из строя. Хафлои прислушался.

Ни звука внутри. Только приглушенный, несмолкающий рев битвы, кипящей за стенами.

Кровавый Коготь замешкался, в последний момент засомневавшись в правильности своих действий.

Намного проще было бы поступить согласно приказанию. Он, безусловно, был обязан Бальдру не меньшим, чем собственной жизнью, за помощь в ущелье, и приказы Гуннлаугура были предельно ясны. Мастерство Гирфалькона в обращении с клинком уступало только навыкам Вальтира, и оно было нужно на стенах.

Поэтому Хафлои почти что выполнил свою задачу. Он готов был отправиться вниз, в медицинский отсек, и присматривать там за бесчувственным Фьольниром. Лишь в последний момент его непокорность взяла верх. Кровавый Коготь покачал головой и взъерошил приглаженную шевелюру, возвращая ей естественную ржаво-оранжевую растрепанность.

Он никогда не умел выполнять приказы. Придет день, и он обуздает свою тягу к неповиновению. Но не сегодня. Кровавый Коготь слышал зов битвы и собирался ответить на него.

С трудом подавив озорную ухмылку, Хафлои развернулся на каблуках и зашагал в обратном направлении.

— Почти, — удивленно пробормотал он себе под нос, уже предвкушая грядущие события, отчего кровь закипала в жилах, а сердца учащенно бились. — Нет, правда. Я почти сделал то, что мне приказали. Кровь Русса, во что я превращаюсь?

Вальтир сражался со всем своим мастерством, достигнутым в результате упорных тренировок. Его движения были текучими, и благодаря силовой броне скорость выпадов и вращений никак не соответствовала впечатлению, которое производила массивная бронированная фигура космодесантника. Хьольдбитр мелькал вокруг него, словно атакующая змея, сверкая в пламени пожаров. Движения были такими быстрыми, что очертания клинка размывались.

Его противник не отличался быстротой. Торслакс двигался так, как будто к его рукам кто-то приковал свинцовые цепи. Его туша неуклюже развернулась, увязая в кровавой грязи, липшей к копытам. Парные тесаки, казалось, летели в случайных направлениях. Удары были неосторожными и неточными. Зловонное облако спор и насекомых кружилось, следуя за движениями клинков.

Несмотря на это, рунный меч Вальтира не мог пробить толстую шкуру монстра. Чумной десантник даже не пытался уклоняться от ударов. Он подставлял свое огромное тело под летящий клинок, булькая от удовольствия, когда Волку удавалось в очередной раз дотянуться до цели.

— Очень хорошо, — смеялся он. — Очень быстро. Замечательно.

Вальтир оставался спокоен. Мечник действовал методично, уходя с траекторий, по которым двигались тесаки, сохраняя малую дистанцию боя и высматривая бреши в защите. Несмотря на прошедшие часы непрестанных боев, его чувства были остры, и он не терял самообладания.

Он уже был знаком с подобной почти добродушной скукой, которую демонстрировал его противник. Легионеры Гвардии Смерти научились наслаждаться своим разложением. Даже если какая-то их часть и испытывала ужас из-за того, насколько низко они пали из-за предательства своего примарха, то и это чувство пряталось глубоко под маской показной удовлетворенности своей судьбой. Они перестали испытывать страдания от болезней, терзавших и разрушавших их тела. Они сами стали этими болезнями.

Но Вальтира это больше не пугало. И не приводило в ярость. Мечник не отличался горячей кровью, как большинство его братьев. И он искал возможность использовать это знание, чтобы получить преимущество над тварью, с которой столкнулся. У нее должно быть слабое место. У всех оно есть.

Торслакс грузно шагнул вперед, и все его тело содрогнулось, когда копыто впечаталось в землю. Взмахнув распухшими руками, он направил кровоточащий тесак в плечо Вальтира. Мечник уклонился, уходя от опасности, и снова сократил дистанцию, направив клинок в торчащие из живота чумного десантника внутренности. Острие меча глубоко погрузилось в тело врага, проскользнув между скоплениями полипов, но не причинило сколько-нибудь заметного вреда.

Вальтир вытащил его как раз в тот момент, когда гноящийся клинок обрушился на него. Космический Волк увернулся и от этого удара, почувствовав, как лезвие просвистело у самого наплечника, и сразу же контратаковал, танцуя среди тяжелых ударов в попытке найти способ нанести врагу урон.

— Сможешь ли ты удержать меня до прибытия твоих братьев? — размышлял вслух Торслакс своим влажным и тягучим голосом. Его единственный глаз посмотрел на далекий мост и снова вернулся к Волку. — А если сможешь, будет ли от этого толк?

Вальтир удвоил темп, в котором наносил удары. Но как бы быстро он ни действовал, Торслакс успешно защищался. Хотя отдельные движения чумного десантника и были медлительны, Порченый, казалось, мог предвидеть действия своего противника, будто часть его души каким-то образом заглядывала чуть дальше во времени.

Однако, несмотря на эту способность, мечнику почти удалось попасть по врагу ослепительно быстрым горизонтальным взмахом, который мог рассечь нагрудные кабели доспехов Торслакса, но кровоточащий клинок рванулся вниз и столкнулся с Хьольдбитром в фонтане искр.

— Быстро, — одобрительно заметил Гвардеец Смерти. — Ты действительно очень хорош. Будь я моложе, я поиграл бы с тобой подольше.

Вальтир снова атаковал, нанося удар обеими руками. Клинок пролетел по широкой дуге, врезался в шкуру Торслакса и отскочил, едва поцарапав броню из пропитанной скверной плоти. Но инерция заставила чудовище покачнуться. Мечнику удалось оттеснить врага вниз по склону, заставив того перейти к обороне.

— Но я уже не молод, — заметил Торслакс. — Я так стар. А ты успел мне наскучить.

Внезапно его движения изменились. Сжатые кулаки вылетели вперед намного быстрее, чем раньше. Вальтир успел заметить перемену и подстроился под нее, выставив клинок в защитную позицию. Металл лезвий столкнулся и завибрировал. От удара Вальтир отлетел назад. Зеленый свет в глазнице Торслакса ярко полыхнул. Казалось, что чумной десантник стал еще больше, раздуваясь и на глазах обрастая гротескными, деформированными новообразованиями. Рой мух вился вокруг него, как колышащийся на ветру плащ.

Вальтир не отступил. Мечник вернулся в стойку и развернул клинок в удобное для парирования положение, взмахнув им по малой дуге. Торслакс обрушился на Космического Волка градом быстрых ударов обоих тесаков. Вальтиру удалось отразить несколько первых атак, но его противник и не думал останавливаться, наступая с убийственным напором. Сила столкновения была невероятной: от резких и плотных ударов под бойцами дрожала земля и во все стороны разлетались обломки камней.

Гвардеец Смерти заворчал. Он казался удивленным.

— Очень хорошо, — бормотал он, усиливая напор. — Действительно очень хорошо.

И тут один удар достиг цели — тесак врезался в нагрудник Вальтира, разрубил броню и прочертил глубокую борозду в податливой плоти. Вальтир крутанулся, не обращая внимания на боль и продолжая орудовать Хьольдбитром.

Однако ранение лишило его равновесия. Левое плечо опустилось слишком низко, открывая брешь в защите. Торслакс воспользовался этим, вложив всю свою силу в удар гноящимся клинком. Тот попал мечнику в шею и глубоко погрузился в доспех, рассекая защитную прослойку под шлемом.

У Вальтира потемнело в глазах. Он бросился вперед, чувствуя, как немеют руки, но все еще пытаясь найти ускользающий путь через защиту чумного десантника. Кровь стекала по нагруднику Космического Волка, заливая вырезанные на нем руны и скапливаясь в углублениях.

Торслакс больше не разговаривал. Он сражался яростно, шумно сипя через ржавый динамик шлема, полностью сконцентрировавшись на поединке. Тесаки, оба измазанные в крови Космического Волка, поднимались и опускались, рубили и кромсали. Удары обоих противников попадали в цель, и, похоже, клинок Вальтира начал пробивать защиту Гвардейца Смерти. Воины терпели боль, сойдясь в жестком близком танце ударов и парирований.

— Довольно! — воскликнул Торслакс, поднимая обе руки вверх и обрушиваясь на нетвердую защиту Волка.

Вальтир успел поднять клинок, блокируя удар, но силы покинули его. Хьольдбитр разлетелся на куски с громким звуком, похожим на раскат грома. Рунная сила клинка иссякла. Тесаки чумного десантника устремились вниз, погрузились в грудь мечника Космических Волков и пронзили оба сердца.

Вальтир простоял еще несколько мгновений с разорванной грудью. Его руки безвольно повисли. Мир погрузился во тьму. Боль ушла, осталось только холодное оцепенение, медленно ползущее от конечностей к голове.

Торслакс вышел из боя, не проронив ни единого слова, разворачиваясь навстречу новым врагам. Смутно, как будто издалека, Вальтир слышал, как приближается Гуннлаугур, издавая боевые кличи. Голос Волчьего Гвардейца был знаком ему так же хорошо, как собственный. Он слышал, как этот рев разносился над опустошенными войной континентами сотен миров. Ему вторили Ольгейр и Ёрундур. Стая наконец пришла.

Мечник рухнул на колени, глядя, как из раны течет кровь. Его меч, такой знакомый, которым он владел уже больше века, лежал перед ним на камнях сломанный.

«Никто, кроме меня, не будет им владеть», — была его последняя мысль, наполненная мрачным удовлетворением. Клинок был безвозвратно уничтожен.

Они умерли вместе. Это, по крайней мере, было достойно.

Наконец сознание космодесантника погрузилось во тьму, Вальтир повалился вперед, прямо на осколки своего драгоценного Хьольдбитра, и больше не шевелился.

Ингвар осторожно держал изломанное тело Байолы. Она казалась невероятно хрупкой. Космодесантник чувствовал, как слабо бьется и трепещет ее сердце, словно попавшая в ловушку птица.

Кожа Сестры Битвы посерела. Насыщенный эбеновый цвет исчез, и в полумраке собора она казалась потускневшей и шероховатой.

— Они скоро вернутся, — предупредила женщина.

— Тогда я их убью.

— В этом тебе нет равных, — устало кивнула Байола.

— Конечно. Кто-то же должен делать такие вещи лучше других.

В какой-то момент взгляд сестры-палатины расфокусировался и голова бессильно мотнулась. Она тут же пришла в себя, но ее жизненные силы быстро заканчивались.

— Ты обещал рассказать, что означает твое имя, — произнесла она.

— Сейчас?

Байола кивнула.

— Гуннлаугур дал его мне, — мягко сказал Ингвар. Космодесантнику казалось, что он теряет драгоценное время. — Он назвал меня так накануне дня, когда я улетел с родной планеты. Заявил, что это будет моей кличкой, раз другой я обзавестись не удосужился.

Ингвар вспомнил, каким тогда был Волчий Гвардеец. Как он переживал из-за решения брата покинуть стаю, хотя и старался всеми силами скрыть это. В те последние дни у Гуннлаугура был странный блеск в глазах, причем не только из-за недовольства. К нему примешивалось что-то еще. Возможно, зависть.

— И так он хотел привязать тебя к себе, — догадалась Байола.

Ингвар замер, удивленный тем, как много эта женщина знала об их образе жизни.

— Гирфалькон всегда возвращается, — пояснил он. — Эта птица может улететь далеко, но обязательно вернется. Именно это он и пытался мне сказать: что я должен вернуться.

Байола посмотрела на космодесантника. На лице умирающей появилась снисходительная улыбка.

— О Ингвар, — произнесла она. — Ты действительно вернулся, но получил совсем не то, на что надеялся. — Сестра Битвы болезненно сглотнула. — Но ты, по крайней мере, убивал с честью в этом соборе. Именно для этого тебя создали. Или ты мог выбрать?

— Что «выбрать»?

Байола снова сглотнула. В уголках ее губ начинала скапливаться кровь.

— Стать тем, кто ты есть, или остаться смертным.

Это было так давно. Он был избран, когда лежал при смерти. Его утащил со льда жрец в волчьей маске. После этого были только боль, страх и обучение.

— Не думаю, — ответил он.

Веки Байолы отяжелели.

— Я выбирала, — сказала она. — Я могла стать кем угодно. Ученым. Дипломатом. Я преуспевала во всем. Но выбрала сестринство. Почему? Иногда я думаю, что растратила свои навыки понапрасну. Или, может, я ничего не выбирала. Может, это был мой… Как ты его называешь? Вюрд.

Ингвар чувствовал, как пульс Сестры Битвы слабеет. Время было на исходе.

— Почему ты сожгла архивы? — спросил он.

К этому моменту Байола уже слишком ослабла, чтобы что-то скрывать.

— Тайны, — ответила она.

— Твоего ордена?

— Нет, не этого. — Женщина попыталась поднять голову. Ингвар наклонился к ней сам. Космический Волк почувствовал металлический запах крови на ее лице и шее. — Бессмысленно, да? Мы обречены умереть здесь. Но от старых привычек не избавиться. Они научили нас быть осторожными. Завершенность.

Голос Байолы слабел с каждой секундой. Ингвару приходилось изгибать шею, чтобы расслышать слова за отдаленным треском пожаров.

— Там хранилось имя Хьортура. Он был в списке. На убийство. В списке тех, кого нужно убить.

Женщина начала бредить.

— Хьортура убили зеленокожие, — мягко сказал Ингвар.

— Нет. — Байола снова улыбнулась. — Не они. Его убила Ось.

— Что его убило?

Лицо Сестры Битвы исказилось, когда она попыталась сконцентрироваться. Она угасала. С каждым вздохом все больше крови стекало по ее подбородку.

— Посмотри вверх, — пробормотала она.

Ингвар послушался. На него уставилась золотая маска Императора. Лицо херувима, окруженное шипастым нимбом. Оно казалось странно печальным.

— Их метка все время была здесь, — выдавила Байола. Содрогаясь от боли, она протянула руку к поясу и вытащила крохотную копию золотой маски — такое же лицо с колючим ореолом, но размером с ноготь на пальце.

— Ты правда хочешь об этом знать, Фенрика? — спросила она, легко, словно дразнясь, переходя на джувукку, как будто говорила на ней с рождения. — Твоя честь будет требовать мести, ведь так?

Ингвар ничего не отвечал. Золотолицый херувим смотрел на него, глупо улыбаясь. Металлическая поверхность медальона блестела в свете огня.

— Ты думаешь, что знаешь так много, — произнесла Байола настолько насмешливо, насколько это было возможно в ее ослабленном состоянии. — Ты мыслитель в своей стае, тот, кто научился сомнениям. Только ты из всех своих жестоких братьев смог бы догадаться, что некоторые войны никогда не ведутся в открытую.

Ингвар почувствовал, как внутри нарастает разочарование. Он хотел, чтобы женщина говорила прямо, но из-за предсмертного бреда ее речь стала бессвязной.

— Я не хотела, чтобы вы приходили, — бормотала Сестра Битвы. — Я возражала. С Льстецами не было проблем. Они исполнительны и начисто лишены воображения. Но Волки? На Рас Шакех?

Байола испустила горький смешок, и кровь запузырилась на ее губах.

— Раз к моим доводам не прислушались, я должна была уничтожить архив. Не знаю, почему я не стала этого делать.

Ингвар услышал, как первые отряды врага начинают сползаться к собору. Через некоторое время они забудут свой страх и снова войдут в неф.

— Я не могу спасти тебя, сестра, — мягко сказал он, — но ты можешь сделать так, чтобы наша встреча в этом мире не оказалась напрасной. Расскажи мне, что ты знаешь.

Байола взглянула на космодесантника. Ее глубокие карие глаза снова заблестели. К ней вернулась какая-то доля прежней решимости.

— Умрет еще больше твоих братьев, — произнесла она. — Они идут по вашему следу и никогда не останавливаются. Не устают, не забывают. Вы даже не поймете, что на вас ведется охота. Убиты зеленокожими, потеряны в варпе, совращены Тьмой — именно эти байки услышат на Фенрисе. Вы нажили себе слишком много врагов, Космический Волк.

За несколько сотен метров от их позиции раздался взрыв, и колонны храма задрожали. Глухой топот ног мутантов эхом отдавался в нефе, пока еще далекий, но неумолимо приближающийся.

— Расскажи мне! — прорычал Ингвар, чувствуя, как силы покидают ее, и теряя терпение из-за неясных ответов.

Байола улыбнулась. Ее взгляд расфокусировался и медленно тускнел.

— Я уже рассказала, — бессильно прохрипела она. — Ось, Гирфалькон. Имя и золотое лицо. Используй их.

Женщина попыталась поднять руку, но не смогла. Дыхание почти затихло.

— Несмотря ни на что, ты мне понравился, — сказала она с последним вздохом. — Надеюсь, ты выживешь.

Тело Байолы напряглось, конечности свело судорогой, позвоночник изогнулся. Она замерла на мгновение, а потом обмякла, раскрыв рот.

Ингвар еще немного посидел, держа в руках голову погибшей и глядя в мертвое лицо. Кипящая вокруг битва потеряла значение. Космодесантнику казалось, что он стоял на пороге чего-то важного, но в последний момент упрямство Байолы все испортило, или, возможно, это было разочарование из-за потерянного времени.

Волк разжал кулак и посмотрел на крохотное золотое лицо, лежавшее в ладони. Оно мягко улыбалось, глядя на него невидящими глазами. Казалось, что это простая безделушка для паломников, такая же, как множество других подобных ей. Ничего особенного, редкого или ценного.

Ось.

Это слово ничего не значило.

Ингвар слышал слова Байолы, отдававшиеся эхом в его голове: «Они идут по вашему следу и никогда не останавливаются».

Кто? Почему?

«Вы нажили себе слишком много врагов, Космический Волк».

Топот сапог разнесся по нефу. Мутанты приближались, медленно двигаясь вперед, стараясь держаться поближе к стенам.

Ингвар поднялся, перед этим осторожно опустив голову Байолы на каменный пол. Золотой лик херувима отправился в безопасность специального отсека на поясе брони космодесантника. Только после этого он развернулся, зажигая энергетическое поле Даусвьера щелчком переключателя. Впереди, метрах в двадцати, стояла плотная толпа мутантов. На скрытых капюшонами лицах выделялись белесые глаза, светившиеся в темноте. На этот раз зараженные выглядели напуганными, разрывавшимися между желанием убивать и пониманием того, с каким противником они столкнулись.

Ингвар направился навстречу проклятым, расслабленно помахивая клинком, чтобы размять руку. Он все еще был погружен в свои мысли и пытался переварить сказанное Байолой. Наличие в соборе зараженных раздражало его, и с этим предстояло разобраться.

— Неудачное время для нападения, мразь! — прорычал он, опуская взгляд и выбирая мутанта, который умрет первым. — Очень неудачное.

Глава двадцать вторая

Нижний город был потерян, отдан на поживу врагу и сейчас больше походил на пристанище для всяких отбросов, где правили жестокость и безумие. Чумные орды прорвались через последние траншеи, и теперь культисты, мутанты и зараженные пехотинцы тяжело брели из глубины ночи, уставившись на вершину горы безжизненными взглядами. Цитадель Галикона возвышалась над всем этим, по-прежнему неоскверненная, несмотря на болезненно-фиолетовую пелену, сгустившуюся над ней, и озаряемая багровыми отсветами от множества пожаров. Ниже по склону горы, увенчанной вычурными бастионами цитадели, защитники города еще удерживали непрочное кольцо внутренних стен. Основательно потрепанные боями Врата Игхала стойко обороняли центр этой линии обороны, разражаясь залпами противопехотных орудий, полыхавших и сверкавших в наполненной спорами темноте ночи.

Если бы вражеские войска продвигались быстрее, ворота уже были бы взяты. Но нападавшие были воинством зараженных чумой мутантов, которые медленно брели, спотыкаясь, через дымящиеся развалины нижнего города. Сотни их растворились в тенях, отвлекшись на изолированные позиции выживших защитников, которые манили перспективой насытиться свежей плотью. Иные пали жертвами страшной заразы, поселившейся в их крови. Они повалились на землю с лопнувшими животами и остановившимися сердцами. Дары Отца Чумы были ненадежными и легко могли обернуться как благословением, так и проклятием.

Гуннлаугур смог, ответив на призыв Вальтира, миновать смыкающееся кольцо захватчиков и выбежать за пределы приближающейся линии фронта. Ольгейр, только что одержавший нелегкую победу над третьим чумным десантником в лабиринте внешнего периметра города, присоединился к этой погоне. Его доспех был сильно поврежден в поединке, и могучий космодесантник отказался от тяжелого болтера.

— Живучий попался? — спросил Гуннлаугур, не снижая скорости.

— Они всегда такие, — бросил Ольгейр, стараясь не отставать. — Зачумленные ублюдки.

Ёрундур присоединился к ним у самого пустыря перед перекрестком Игхала.

— Что там случилось? — требовательно поинтересовался Старый Пес. В искаженном голосе проскакивали столь редкие для него напряженные нотки. — Он рассказал?

Гуннлаугур ничего не ответил и продолжал бежать изо всех сил. Сердца в груди бешено колотились.

«Ты упустил одного, Раскалыватель Черепов».

Голос Вальтира в коммуникаторе прозвучал почти смиренно. Что бы ни вышло из строя зараженных мутантов вперед, к мосту, оно смогло отбить у мечника желание убивать. Это практически точно означало плохие новости.

— Вижу его! — взревел Ольгейр. Голос великана сразу же наполнился жаждой крови.

Руины города расступились перед космодесантниками, и им открылся вид с моста на обугленную и опустошенную землю. Прямо перед отрядом Волков, среди сваленных грудами обломков зданий, стоял тот, ради кого их вызвал Вальтир: громадный и оплывший боец в раздутой пародии на терминаторскую броню. Вероятно, он телепортировался перед неуклюжими ордами своих последователей, намереваясь раскидать обороняющих ворота прежде, чем укрывшиеся за ними защитники смогут перегруппироваться. Самонадеянный поступок, говорящий об излишней уверенности в своих силах.

— Фенрис Хьольда! — прогрохотал Гуннлаугур, взлетая по склону и раскручивая Скулбротсйор по широкой дуге.

Ольгейр и Ёрундур присоединились к кличу, выкрикивая вызов на бой, словно берсерки на Старом Льду. Все они видели, как Вальтир отступает шаг за шагом. Его броня была сильно повреждена многочисленными ударами парных тесаков.

Несмотря на всю свою скорость и ослепляющую ярость, стая пришла слишком поздно. Изо всех сил стараясь добраться до цели, Гуннлаугур мог только смотреть, как сломался клинок Вальтира и тесаки вскрыли грудь свердхьера.

Волчьего Гвардейца захлестнуло волной отчаяния. Он взорвался злобной яростью, разгоравшейся в колотящихся сердцах и рвущейся наружу в подавленном рыке удивления. Гуннлаугур кинулся на чудовищного врага, как «Носорог» на полном ходу, обезумев от наполнявшего его кошмара и выпущенной на свободу ярости.

Торслакс медленно развернулся ему навстречу тяжелым и неуклюжим движением. Его единственный светящийся глаз уставился на воинов, пронзая мглу туманной ночи.

— Еще больше вас, — пробормотал чумной десантник.

Трое Волков напали на него почти одновременно, вступая в битву подобно урагану, неистовствуя и сверкая клинками. Четыре воина сошлись в бою под небом, затянутым тучами и озаряемым молниями. Один из сражающихся был огромным и источал тысячелетнюю скверну, трое других — живыми и быстрыми, как отблески солнца на снегу. Они смешались в кружащемся и грохочущем хаосе жутких ударов, каждого из которых было достаточно, чтобы сломать кости, разбить броню и разорвать плоть.

Гуннлаугур слегка опережал своих товарищей, рассекая воздух могучими взмахами молота. За ним шел Ольгейр, крепко сжимавший короткий клинок обеими ручищами. Ёрундур замыкал строй, добавляя свой топор к этой живой стене разящей стали.

Торслакс бросился вперед, лицом к лицу встречая эту скоординированную атаку. Руки чумного десантника вылетели вперед, как поршни могучей боевой машины, отражая летящий в него яростный поток ударов и отвечая сокрушительными взмахами тесаков.

Несмотря на то что Волки превосходили его числом и застали врасплох, невероятные размеры и вес оказывались значительным превосходством чумного десантника. Его силы, как и у всех ему подобных, были практически неисчерпаемы. Монстр выдержал целый град обрушившихся на него ударов, каждый из которых мог бы прикончить более слабого бойца. Скулбротсйор врезался в кожистые пластины брони, гнул искаженный керамит, но не мог его расколоть. Волчьи клинки вонзались глубоко в плоть врага, но он не истекал кровью от этих ударов. Торслакс был избит, потрепан и отброшен назад, однако его противникам так и не удалось ранить чумного воина.

Поглотив импульс первой атаки, Гвардеец Смерти начал отвоевывать позиции. Тесаки замелькали еще яростнее, не только блокируя удары, но и давая сдачи. Он возвышался над нападающими Волками и использовал теперь преимущество своего роста и длины рук. Ёрундур первым вышел из строя: в правом наплечнике старого воина зияла широкая щель.

— Фара тиль Хель, свикари![3] — заревел Гуннлаугур, ринувшись вперед.

Скулбротсйор описывал ужасающие дуги вокруг своего хозяина. Казалось, что за пылающим навершием остается след горящего воздуха. Массивное тело Волчьего Гвардейца превратилось в размытый, стремительно движущийся силуэт. Он с силой размахивался молотом и резко сокращал дистанцию. В каждом движении чувствовалась жажда убийства. Вдвоем с Ольгейром они продолжали атаку, идеально синхронизируя движения.

Торслакс не произнес ни слова. Он стойко держался в сердце бушующей бури, изо всех сил стараясь не поддаться напору. Гуннлаугур смог нанести удар по хребту Гвардейца Смерти, когда тот повернулся спиной, заставив громадное чудовище взреветь от обжигающей боли. Наконец Ольгейру представилась возможность вонзить клинок глубоко в бедро твари. Из раны брызнула струя черной маслянистой крови. Ёрундур поднялся на ноги и заковылял в бой, держа топор наготове.

Однако, несмотря на все их навыки и силу, Вальтир был прав: Торслакс оказался слишком силен для стаи. Его тело разрушилось и изменилось под неспешным действием сил, царящих в Оке Ужаса. Теперь броня чумного десантника срослась с плотью, и все его существо было пронизано неразбавленным ядом Отца Чумы. Сердца чудовища отбивали медленный рокочущий ритм уже не одну тысячу лет, а в крови кипела бесконечная сила мутаций. Никакое оружие, сделанное смертными, независимо от навыка, с которым им владели, не могло пробить омерзительную защиту, хранившую Торслакса, связывавшую воедино его гнилые мускулы и заставлявшую работать изъеденные болезнью органы.

Он был воплощением чумы, до отказа вобравшим в себя все ее яды, и научился наслаждаться этим состоянием. Неотвратимый, как смерть, и необоримый, как энтропия, разрушающая все.

Чумной десантник воплощал собой отчаяние и бесконечную усталость. Он был квинтэссенцией смертности в своем гниющем и рассыпающемся несовершенстве.

Торслакс сделал выпад, отбросив Ольгейра от себя. Могучий воин пропахал спиной борозду в усыпавших поле боя обломках. Затем тесаки крутнулись и во второй раз опустились на Ёрундура. Старый Пес рухнул на колени, хватаясь за развороченное плечо.

Еще какое-то время Гуннлаугур сражался с чумным воином один на один, молот против тесака. Они нещадно атаковали друг друга, крошили доспехи и оставляли зазубрины на оружии. Волчий Гвардеец дрался со всей своей могучей решимостью, выработанной десятилетиями тренировок, не давая врагу пощады, используя одновременно силу и скорость для нападения на противника. Когда Скулбротсйор попадал в цель, резкий треск от разряжающегося энергетического поля звучал как удар небесной молнии. Удары тесаков Торслакса отмечались глухим грохотом, таким же, какой звучал в кузнице Арьяка. Воины были похожи на гневных богов, сошедшихся в яростном поединке на окутанной пламенем границе вселенной.

Пока они рубили и кромсали друг друга, не замечая ничего вокруг себя, городские руины за их спинами начали постепенно наполняться зелеными огоньками. Мутанты, хромая, выходили из мглы. Их противогазы вздувались и оседали, прокачивая наполненный миазмами воздух. Они держались поодаль, скрываясь среди скалобетонных обломков, не желая полностью покидать укрытия. Однако с каждой секундой все больше зараженных собиралось в тенях. Авангард вражеского воинства догнал своего знаменосца.

Ольгейр с трудом поднялся на колени, не переставая сыпать проклятиями. Ёрундур встал еще медленнее. Доспехи старого воина заливала кровь. Волки, хромая, вновь начали сближаться с врагом, но движения обоих уже были неловкими.

Ни тот ни другой не смог остановить удар, отправивший Гуннлаугура на землю. Торслакс крутнулся с невероятной для его габаритов скоростью, попав Космическому Волку в горло тупой стороной истекающего кровью тесака. Гуннлаугур оказался лишен равновесия и среагировал слишком медленно. Волчий Гвардеец отлетел от раздутого мутанта, весь в кровавых брызгах, с неловко вывернутыми конечностями. Торслакс грузно двигался следом, пересекая выжженную землю, словно мстительный титан.

— А теперь все закончится, — пробулькал он.

Стая вложила в сражение с врагом все силы, но этого оказалось недостаточно. Торслакс был легко ранен, а трое Волков без сил лежали на земле и истекали кровью. Воин Мортариона подошел к Гуннлаугуру, чтобы добить космодесантника. Гортанный голос чумной твари свистел от напряжения.

Он поднял свои тесаки над головой, но тут звуки, доносившиеся из его покрытого наростами зева, стихли. Впереди, под стенами осажденного внутреннего города, среди общего разорения, двигалось что-то смутно различимое, освещая землю под собой болезненными отблесками колдовского света. Этот новый огонь ярко горел в ночи, но его пламя было мертвенным, холодным и не несло в себе живого тепла.

Торслакс наблюдал с неожиданным интересом, как одинокая фигура перешла мост и направилась к космодесантникам. Темный силуэт выделялся на фоне мерцающего и светящегося фона.

Торслакс выглядел ошеломленным. Затем, когда странный воин подошел ближе, чумной десантник расслабился, и глухой, влажный смех сорвался с его растрескавшихся губ. Пришелец, объятый грязным ореолом трепещущего зеленого пламени, сбавил скорость, настороженно пробираясь через руины и кратеры.

— Здравствуй, брат, — произнес Торслакс, приветственно кланяясь. — Похоже, наши ряды снова пополнились.

Гуннлаугур развернулся, его зрение было по-прежнему затуманено от удара, свалившего его с ног. Ольгейр и Ёрундур сделали то же самое.

Перед ними, тяжело дыша и булькая, стоял Бальдр. Нити слюны, болтаясь, тянулись с покрытого язвами подбородка. Челюсть отвисла, невидящий взгляд смотрел куда-то в темноту. Зрачки исчезли, и глаза космодесантника наполнял бледный серебристый свет. Клубящиеся потоки энергии скрывали черты его лица, но злокачественные образования вокруг глаз и рта были различимы. Серебристое пламя вырывалось из уголков его рта, как если бы он был до краев наполнен ослепительной силой варпа. Вокруг сжатых кулаков извивались и трещали разгорающиеся клубы колдовского огня.

— Брат! — закричал Ольгейр голосом, полным удивления и ужаса. Он, качаясь, зашагал к пламенеющей фигуре.

Бальдр не стал поворачиваться к нему. Он протянул руку в сторону боевого брата, и ветвящаяся, неестественного цвета молния с черными, как у старой стали, краями врезалась в грудь громадного воина, снова сбив того с ног. Ольгейр неуклюже приземлился, его спина изогнулась от боли, на пластинах брони сверкали и змеились разряды.

Торслакс хмыкнул.

— Падший сын Русса, — пробормотал он. — Неплохое приобретение.

Чумной десантник подошел к Бальдру и протянул свою громадную руку.

— Мой бра… — начал он.

Но закончить фразу ему было не суждено.

Бальдр словно взорвался. Он раскрутил руки и выбросил их вперед. Вырвавшиеся из них пылающие дуги черно-зеленых молний охватили шею Торслакса, впиваясь в нее, как электрические разряды. Предатель замер, прикованный к месту столбами колдовского огня. Его конечности были неподвижны, а тесаки упали на землю.

Бальдр так и не проронил ни слова. Бурлящие облака над его головой расступились, и потоки молний, такие же зеленоватые, как облака энергии варпа вокруг глаз космодесантника, протянулись к нему и заплясали на покрытом слизью доспехе.

Торслакс пытался отступить, вырваться из хватки пронзивших его сверкающих потоков света, но Бальдр затащил его обратно, швыряя обломки в громадное тело Гвардейца Смерти. Похожие на кинжалы всполохи молний пробрались под броню предателя и вскрыли ее, обнажая бледную жирную плоть.

Конечности Торслакса дергались, пронзенные мерцающими линиями болезненно-зеленого и странного серебристого цветов. Чумной десантник был заключен в ореоле бушующих энергий так же, как сам Бальдр во время боя в ущелье.

Воин предателей продолжал сражаться. Даже когда его броня начала слезать хлопьями, сгорая и обугливаясь под разрядами молний, он пытался вырваться. Ему удалось сделать шаг. Чумной десантник закричал от натуги, когда его опухшая нога прошла через гудящую электрическую завесу.

Было похоже, что Бальдр не осознает своих действий. Его горящие серебряным глаза яростно сверкали, а руки не двигались, продолжая подпитывать колеблющиеся столбы варп-энергии.

Торслакс держался еще несколько секунд. Пальцы его вытянутых рук дрожали. А затем с тошнотворным треском разломился шлем, ненадолго явив миру искаженное и покрытое кровавыми пятнами лицо, застывшее в крике невыносимой агонии. Наполненные гноем образования взрывались, разливая желтое содержимое по покрытой волдырями поверхности доспехов. Кожа слезала, плавясь и обугливаясь под разрядами. По поверхности брони побежали трещины, она расщеплялась, как атрофированная кость. Отдельные фрагменты отлетали в сторону в ярких всполохах энергии и падали в пыль.

Серебристый огонь поглощал все остальное, прожигая покрытую сыпью кожу и испещренные опухолями ткани. Органы взрывались от жара, расплескивая желчь и кровь. Крики Торслакса превратились в хрип, когда пламя добралось до горла. Грудная клетка ввалилась внутрь, конечности изогнулись и опали, глаза вытекли.

Когда буря наконец утихла, от чумного бойца осталось лишь несколько толстых кусков обгоревшего керамита. Бальдр опустил руки, и последние осколки брони Торслакса рухнули в пыль, наполовину погрузившись в груду дымящихся гнилых ошметков плоти.

Несколько секунд никто не шевелился. Бальдр стоял, покачиваясь, свесив руки, бессмысленно уставившись в одну точку пустыми глазами. Ольгейр так и лежал на земле, по-прежнему парализованный болью. Толпы чумных мутантов, собравшиеся в тенях, не двигались с места, похоже, не уверенные, стоит ли им наброситься на Бальдра, или бежать от него.

Ёрундур решился первым, осторожно шагнув в сторону Бальдра.

— Нет, — прошипел Гуннлаугур, игнорируя боль под разбитым горжетом, которая пронзала его при каждом движении. — Не приближайся к нему.

Бальдр, казалось, никого не замечал. Дыхание космодесантника было тяжелым и неровным.

Гуннлаугур, сохраняя дистанцию, осторожно подобрал свой громовой молот, не сводя глаз с Бальдра. В душе Волчьего Гвардейца боролись противоречивые чувства. Инстинкты воина побуждали кинуться на чудовище и прикончить его, пока колдовская мощь космодесантника не поглотила все вокруг. Он понимал, что это нужно было сделать, пока такой шанс еще имелся.

Но это было бы бесполезно. Бальдр или тот, кто захватил над ним власть, выпотрошил воина Гвардии Смерти с такой легкостью, что идея вступить с ним в бой казалась смехотворной. Чистая мощь, текшая по зараженным конечностям его боевого брата, значительно превосходила все, что Волчий Гвардеец видел раньше, — за исключением, может быть, искусства повелителей стихий, например Ньяля Зовущего Бурю.

Поэтому Гуннлаугур остался там, где стоял, крепко сжимая рукоять оружия и тяжело дыша. Он ждал следующего действия Бальдра.

Ждать пришлось недолго. Как только последние останки Торслакса превратились в тлеющие угли, Бальдр резко поднял голову. Его серебристые глаза смотрели куда-то вдаль, мимо Гуннлаугура, Ольгейра и Ёрундура, в глубину пылающих руин нижнего города.

Зараженный космодесантник запрокинул голову и испустил короткий крик. Это был ужасающий, пронзительный и резкий вопль, полный нечеловеческой боли. После этого Бальдр сорвался с места и, шатаясь, побежал. Он летел вниз по склону, раскачиваясь как сумасшедший, а его руки безвольно болтались. Отблески дьявольского пламени вились за спиной. Бальдр был похож на обезумевшего призрака из древних мифов, существо из старых кошмаров, колдовством призванное в мир живых.

Мутанты быстро расступались перед ним, позволив космодесантнику беспрепятственно скрыться в лабиринте улиц нижнего города. Не способный помешать боевому брату, Гуннлаугур смотрел, как тот скрывается во мраке. Последние вспышки серебристого света блеснули в темноте и растаяли окончательно.

После исчезновения Бальдра окружающий пейзаж снова превратился в разоренную пустошь. Ольгейру удалось подняться на ноги, хотя и было видно, что каждое его движение отзывается болью. Ёрундуру тоже сильно досталось.

— Что за Хель это было? — выдавил Ольгейр. Лишенный эмоций голос скрывал мучения, которые ему приходилось терпеть.

Гуннлаугур смотрел в том направлении, куда ушел Бальдр. Только в этот момент космодесантник заметил, как сильно колотятся его сердца.

— Я не знаю, — сказал он, — и с поиском ответов придется подождать.

После ухода Бальдра враги снова пришли в движение. Мутанты выползали из-под навесов и поднимались из темных воронок от взрывов, выстраивались на открытой местности длинной неровной шеренгой во все поле боя. Сначала их были десятки, затем сотни и, наконец, тысячи, и все шагали вверх по склону ко Вратам Игхала с одинаковой безмолвной непреклонностью, которую эти солдаты демонстрировали с первых часов осады.

Перед таким числом противников Волки отступили, пересекли полосу расчищенной земли и двинулись в сторону моста. В первый раз с момента начала битвы Гуннлаугур почувствовал, как от усталости отяжелели руки и ноги. Ольгейр едва мог идти, да и Ёрундур был не в лучшей форме. Они сражались уже три дня практически без перерыва, и бой с вражеским чемпионом их почти прикончил. И хотя Волчий Гвардеец все еще мог поднять свой молот, теперь оружие казалось ужасно тяжелым.

— Последний бой на мосту? — невесело предложил Ёрундур. — О нем, может, даже сагу сложат.

— Мы постараемся сдержать их там, — прорычал Ольгейр. Великан был, как всегда, оптимистичен, хотя тяжелое дыхание выдавало его боль. — Мне просто нужно… пару минут…

Гуннлаугур продолжал двигаться, наблюдая, как вражеские армии вытекают из руин и тащатся следом за ними.

На его глазах собрался крупный передовой отряд и выдвинулся с улиц нижнего города в сторону стен. Они не спешили и не ускорялись. Только тихо бормотали и нашептывали на ходу ту же безумную мантру, что и всегда. Гуннлаугур заставил себя не прислушиваться.

И только в этот момент Волчий Гвардеец понял: что-то не так. Когда они зашли в тень, отбрасываемую стенами, и подобрались вплотную к мосту, он понял, что именно. Он вообще не должен был различать причитания врага.

— Почему пушки замолчали? — спросил он, оглядываясь через плечо на возвышающиеся бастионы у ворот.

Как только он поднял взгляд, громадные двери на той стороне моста начали раскрываться, тяжело двигаясь на металлических гусеницах. Из ворот выходила построенная плотными рядами армия де Шателен.

Это были выжившие подразделения гвардии, которые канонисса держала в резерве до последнего штурма. Ряды солдат уверенно маршировали по единственному пролету моста, облаченные в тяжелые костюмы химзащиты и сжимающие в руках лазганы. Среди них шествовала целая фаланга Сестер Битвы: тяжеловооруженные целестинки в черных плащах и с огнеметами, за которыми двигались остатки гарнизона Сороритас, а следом еще больше гвардейцев — ряд за рядом из глубин верхнего города. Тысячи человек покидали ворота: де Шателен вывела из крепости почти всех. Боевые знамена реяли над этим воинством, гордо демонстрируя символ Раненого Сердца.

— Кровь Русса, — пробормотал Ольгейр, глядя, как смертные выстраиваются для атаки на ближнем берегу. — Они решили сделать вылазку.

Ёрундур мрачно рассмеялся.

— Замечательно, — сказал он, вешая топор на пояс и доставая болтер. — Теперь мы умрем все вместе.

При виде этой внезапной контратаки Гуннлаугур почувствовал, как его усталость проходит. Он подошел ближе к мосту, взглядом ища канониссу.

Де Шателен в боевом шлеме, находившая в окружении свиты телохранителей, увидела его первой.

— Хватит нам дрожать от страха! — прокричала она, маршируя вместе со своими сестрами. Голос канониссы звенел от напряжения. — Пришло время покончить с этим, так или иначе.

Гуннлаугур поднял молот, отдавая честь.

— Да будет так, — ответил он. — Рассчитывай на наши клинки в этой битве.

Волчий Гвардеец развернулся, рассматривая вражескую армию, наступавшую по пустырю. Чумные орды намного превосходили защитников числом, но теперь их действия казались странно бесцельными. Зараженные шли через пустырь, повинуясь инстинкту, их гнала вперед жажда крови, но воинство больше не направлял единый разум.

Со смертью чумного десантника их воля пошатнулась. Однако несметное количество солдат осталось прежним. Де Шателен играла в опасную игру.

Гуннлаугур выпрямился во весь рост и активировал расщепляющее поле Скулбротсйора. Оно вспыхнуло с резким шипением разрушительной энергии.

— Вперед, братья! — прорычал он, чувствуя, как внутри снова разгорается жажда битвы. — Добьем их.

Ёрундур встал рядом с командиром.

— Нам придется вдарить по ним как следует, — сказал он с сомнением.

— Ага, — согласился Ольгейр, потрясая клинком и злобно глядя на склон. Похоже, ему не хватало Сигруна. — Нам бы сейчас очень пригодилось немного огневой мощи.

Стоило этим словам слететь с губ космодесантника, как из-за спин защитников раздался громоподобный рокочущий рев, на какое-то время заглушивший шум и треск пожаров. Земля содрогнулась от того, что где-то далеко вверху включились огромные двигатели. Тысячи лиц — как защитников, так и предателей — удивленно развернулись, желая узнать, что за ужасная боевая машина обрушивается на город. Только Волки, для которых рев двигателей «Громового ястреба» был так же привычен, как человеческая речь, поняли, что происходит.

Штурмовой корабль спикировал с посадочных площадок Галикона и на бреющем полете пролетел над крышами. Машина неустойчиво держалась в воздухе и оставляла за собой хвост грязного дыма. Двигатели по-стариковски кашляли, корпус сильно кренился набок. «Громовой ястреб», качаясь, перемахнул через ущелье, едва не задев кольцо стен, выплевывая громадные струи пламени из маневровых двигателей.

— Маленький кусок дерьма! — выдохнул Ёрундур, его голос кипел от возмущения подобным бесчинством. — Он украл «Вуоко»!

В общем канале стаи раздался голос Хафлои.

— Хья, недотепы! — радостно закричал он, триумфально хохоча. — Давайте за мной!

Затем основное орудие, установленное на корпусе «Вуоко», прогрохотало и выплюнуло опустошительный поток снарядов прямо в сердце вражеских войск. Как только они взорвались, подняв огненный вал, включились установленные на корабле тяжелые болтеры, разбрасывая в стороны комья земли и обрывки плоти. Обстрел длился всего несколько секунд, но «Громовой ястреб» смог за это время выпустить ужасающее количество снарядов. Весь авангард вражеского войска исчез под катящимся на них облаком обломков и свистящей шрапнели.

А потом что-то сломалось в потрепанном корпусе «Вуоко». Машину сильно повело влево, и она начала камнем падать вниз.

— Он убивает корабль! — заорал Ёрундур, приходя в ярость. — Боги льда и железа, я его выпотрошу!

«Вуоко» продолжал падать, не прекращая стрелять из всех орудий, пока не врезался в самый центр орды, раздавив сотни бегущих мутантов своей огромной массой. Корабль заскользил по склону, пропахав в земле длинную борозду. Двигатели ревели еще несколько секунд, поливая остатки вражеского авангарда струями синего пламени. Даже после падения болтеры, установленные на крыльях, продолжали стрелять, пробивая кровавые просеки в рядах контуженых солдат, пытавшихся убраться от него подальше.

Гуннлаугур дико расхохотался, высоко поднял свой молот и завыл от восторга, обращаясь к небесам. Прошло много времени с тех пор, когда в его голосе слышалась радость.

— Щенок указал нам путь! — пророкотал он. — В атаку, верные воины Рас Шакех! Разбейте их и не останавливайтесь, пока не отправите последнего в Хель!

Защитники разразились воинственными криками и устремились по склону к упавшему «Громовому ястребу». Смешанная армия гвардейцев, Сестер Битвы и Космических Волков пронеслась по склону, получив наконец преимущество над врагом. Глаза солдат пылали жаждой мести.

Гуннлаугур и Ольгейр находились в первых рядах. Космодесантники забыли о ранах и снова подняли оружие на изготовку.

Но в этот раз не они были самыми быстрыми. Во главе всей армии, быстрее, чем когда-либо за последнюю сотню лет войны, бежал Ёрундур Кэрлборн, размахивая руками и вращая над головой топор.

— Он убил корабль! — ревел старый воин, и в его голосе слышались лай и хрипы всех гончих Моркаи, натравленных на добычу. — Кровь Русса, я его освежую!

Глава двадцать третья

Ингвар несся среди горящих зданий, задерживаясь, только чтобы убить тех, кто не успевал убраться с его пути. Воздух на улицах нижнего города был густым, насыщенным смесью токсинов, из-за чего видимость упала до нескольких метров. Очертания опустевших жилых блоков неясно вырисовывались во мгле.

Ни одна из тварей, обитавших сейчас в руинах нижнего города, не представляла для него значительной угрозы. Наиболее многочисленные и организованные подразделения пехоты двинулись вверх по склону, устремив взгляды к вершине. Однако разрозненных шаек, оставшихся за их спинами, было достаточно, чтобы замедлить продвижение космодесантника. Ему постоянно приходилось пускать в ход клинок в частых кровавых стычках. Ингвар сражался без перерыва с тех пор, как оставил тело Байолы в соборе. Он прорывался через опустошенный неф, расчищал двор храма, пробивал себе путь по разрушенным улицам, чтобы соединиться со стаей.

Только сейчас ему удалось набрать достаточную скорость передвижения. Казалось, что вражеские войска чего-то испугались. Они мчались в сторону цитадели со всех ног, не обращая ни на что внимания, стараясь изо всех сил выбраться с пылающих террас нижнего города.

Ингвар следовал за ними, специально сбавляя темп, чтобы избежать встречи с крупными отрядами. Он услышал призыв Вальтира, но потом связь отключилась. Несколько глухих взрывов прогремело со стороны Врат Игхала, осветив заревом низкие облака. Похоже, там творилось что-то серьезное. Но это было все, что космодесантник знал о ситуации у внутренних стен.

Ингвар пересек храмовый квартал и, набирая скорость, двинулся вперед по основной магистрали, ведущей к Вратам, когда услышал первый крик. Это была гротескная смесь человеческого и нечеловеческого голосов, как будто смертным завладел орущий демонический безумец. Раздались еще вопли ужаса. Чумные мутанты верещали в панике, но там было и что-то еще.

Ингвар остановился, внимательно прислушиваясь. Некоторые нотки в адских звуках казались ему знакомыми, и от этого кровь стыла в жилах.

После череды поворотов и изгибов дорога перед ним превратилась в свободную магистраль, ведущую в верхний город. Позади оставался лабиринт узких темных улочек, раскинувшийся по всей пылающей городской зоне, который не могло осветить даже пламя пожаров, охватившее ближайшие скалобетонные руины. Вопли доносились именно оттуда, жуткие, искаженные эхом.

После секундной нерешительности Волк направился во тьму. Ему не понадобилось много времени, чтобы обнаружить источник охватившего мутантов ужаса. Узкая улочка зигзагами разветвлялась на более мелкие и тесные проходы. Все они вели на восьмиугольную площадь, окруженную многоэтажными жилыми блоками.

В центре возвышалась тонкая башня из темного камня, ярусы которой были украшены рельефным бордюром в форме черепов и усилены стальными полосами. Напоминающий колонну символ Адептус Министорум висел над воротами в окружении остатков изодранных в клочья боевых знамен. Двойные двери повисли на петлях, разбитые и покосившиеся. Внутри мерцали отблески трупно-зеленого цвета. Трупы, все до одного чумные мутанты, устилали землю. Участки обнаженной кожи на их телах обгорели дочерна.

Ингвар пробрался через завалы тел и ворвался внутрь. Его сразу же с головой накрыл омерзительный запах — нездоровая смесь разложения, экскрементов и застарелого пота. На каменном полу лежало еще больше тел, и от каждого несло паленой плотью.

Внутри башни царил полумрак. Освещение не работало, и единственным источником света были узкие окна по периметру круглых стен. В центре помещения стоял старый алтарь, на котором валялись разбитые подсвечники и пустые ларцы для ритуальных одеяний и кадил. Винтовая лестница, ведущая на верхние этажи, шла возле каменных стен. Мерцание исходило именно оттуда.

Ингвар поднялся но ступеням с активированным Даусвьером в руке. Синий электрический свет клинка ярко горел в темноте.

Пройдя четыре этажа и несколько комнат, залитых кровью и заваленных трупами, космодесантник добрался до последнего помещения в башне. Когда-то это было внутреннее святилище адептов Министорума. По нему были разбросаны их личные вещи: мантии, свитки, кадила, церемониальные жезлы, полированные подвески в форме черепов.

Ингвар почти не обратил на них внимания. Его взгляд был прикован к скорченной фигуре у дальней стены. Существо горбилось, как будто его терзали приступы рвоты. По тусклой серой броне пробегали отблески горящего трупного газа, жутко сверкая в окружающей темноте.

Космодесантник замер. Сначала его разум отказывался верить в то, что он видел. Лишь спустя некоторое время он смог сопоставить данные, которые передавали в мозг его органы чувств, с реальностью.

Это был Бальдр. Или, скорее, это существо когда-то было Бальдром.

Его броня потемнела, как будто на нее упала тень и каким-то невероятным образом прицепилась к керамиту. Сполохи бледного света, потустороннего и колеблющегося, вырывались из каждого соединения в броне и из всех щелей. По броне стекали капли, похожие на шарики ртути, медленно затухая и растворяясь во тьме. Свет был ярким, но одновременно нездоровым и таким же едким, как желчь.

Ингвар не шевелился и не опускал клинок. Тихое гудение оружия было единственным звуком, нарушавшим тишину, за исключением судорожных вздохов Бальдра.

Бальдр не поднимал голову. Его пламенеющие глаза уставились в пол перед собой. Покрытый язвами рот кривился, словно от боли.

Когда Ингвар наконец заговорил, так мягко, как только мог, у него возникло ощущение, что он нарушает атмосферу святой неприкосновенности.

— Брат, — сказал он, делая шаг вперед. — Фьольнир.

Бальдр резко поднял голову. Пустые глаза уставились на Ингвара, и тот увидел промелькнувшее на лице существа выражение детского недоумения, агонию страдающей, потерянной души.

А затем оно исказилось от бешенства. Бальдр сжал кулаки, и черно-серебристая молния вспыхнула на перчатках.

Ингвар выставил клинок в защитную позицию, отступая.

— Не делай этого, брат, — предупредил он. — Ты не в себе.

И тут Бальдр завопил. Поблизости от своего источника звук оказался даже более жутким, чем раньше. Причитающий, мучительный, неестественный визг нескольких душ, сцепившихся в борьбе за одно тело.

Он поднял плотно сжатый кулак. Ветвящаяся вспышка молнии вылетела из руки космодесантника и врезалась в клинок Даусвьера с силой штормового ветра, озарив стены белым светом.

Ингвар заскользил назад, прикладывая все силы, чтобы удержать клинок. Рунный меч поглощал поток искаженной эфирными энергиями материи, но напор был невероятно яростным. Космодесантник почувствовал, как пот выступает на теле. Ноги подкашивались, руки горели от напряжения, и его отбросило к дальней стене.

— Бальдр! — крикнул он. — Разве ты не узнаешь меня?

Тот перестал горбиться и встал в полный рост, вливая все больше сил в потоки черно-зеленых молний. Комната наполнилась запахом озона и резким треском выплесков варп-энергии.

Ингвар ощутил, как начинают слабеть руки. Космический Волк сжал зубы и отступил, глядя, как клинок его меча вибрирует от напряжения. Ему пришлось опуститься на колени, руки онемели, все тело дрожало от усилия.

Бальдр сделал нетвердый шаг навстречу боевому брату, затем еще. Из его глаз стекало серебристое пламя и бежало по оплывшим щекам, словно слезы. Взгляд космодесантника был совершенно безумным, изо рта свисали нити слюны.

Силы оставляли Ингвара. Он уже с трудом удерживал рукоять Даусвьера. Бальдр подошел почти вплотную, остановившись в какой-то паре метров. Его перчатки по-прежнему пылали. Потоки нестабильной энергии проскакивали по всей комнате и били в стены, шипя и оставляя змеящиеся борозды на камнях.

Ингвар опустился еще ниже. Ранцевый блок брони уперся в камень. Рукоять меча выскальзывала из пальцев под действием смертоносной силы колдовского пламени, давившей на клинок.

— Брат, — снова прошипел космодесантник сквозь сжатые зубы.

На лице Бальдра не отражалось ни намека на узнавание. Он нисколько не походил на того спокойного и приветливого воина, которого Ингвар так рад был увидеть снова, когда вернулся на Фенрис.

«Мы всегда были братьями по оружию, ты и я. И мы снова ими будем».

Внезапно Ингвар вспомнил разговор в комнате с драккаром. Он пронесся перед его внутренним взором, как запись с вид-пиктера.

«На нем есть вюрд. Он защищал меня, и какая-то моя часть теперь живет в нем».

Он отнял одну руку от меча и схватил талисман. В тот же момент, когда поток энергии прорвал защиту клинка, Волк вскинул руку с тотемом перед собой, сунув вороний череп прямо в измученное лицо Бальдра.

Эффект последовал незамедлительно. Поток варп-молний резко иссяк, и комната снова погрузилась во тьму. Запах озона исчез. Клинок Ингвара выпал из разжавшейся руки и бессильно зазвенел на камнях, почерневший и обгоревший.

Космический Волк держал сальскъолдур на весу, прямо перед глазами Бальдра. Тот наблюдал за тем, как амулет покачивается и вращается, и на его лице отразилось что-то похожее на узнавание.

— Ну, хоть что-то ты помнишь, — выдавил Ингвар, тяжело дыша.

«Страж духа, фрагмент, остаток чего-то, за что можно зацепиться, защищаясь от прихода Моркаи».

— Он был частью тебя, — сказал он. — Защищал тебя, оберегал от малефикарума. Твоя душа раскалывается без него.

Руна сфорья, вырезанная глубоко в кости тотема, поблескивала в слабом свете. Пустые глазницы вращались и ловили на своей поверхности тусклые красные отблески от полыхавших снаружи пожаров. Бальдр смотрел, не двигаясь. Голова опускалась все ниже. Серебристое пламя угасало, стекая по обезображенной коже и мерцая.

То, что осталось от Бальдра-противника, было нелепо. Кожа, когда-то подтянутая и загорелая, свисала мешками. Глубокие тени залегли под воспаленными глазами. Скопления язв и вскрывшихся нарывов гнездились в каждой складке плоти. Дыхание было слабым и зловонным.

Он пытался что-то сказать. Слезящиеся глаза на секунду встретились со взглядом Ингвара и сразу же метнулись обратно к талисману. Слепая ярость на лице уступила место чему-то еще: замешательству, сосредоточенности, боли.

— Дурные… сны, — прохрипел он дребезжащим голосом.

Космодесантник пошатнулся, потеряв равновесие, и рухнул на колени. Ингвар подхватил его и помог удержаться. Бальдр взглянул на него с трогательной благодарностью. Его лицо, покрытое потеками крови, гноя и слюны, слабо напоминало о том благородном воине, которым он был совсем недавно. Тем не менее это был он, хотя в это и трудно было поверить.

— У меня был ужасный сон, — снова пробормотал он.

Затем его глаза закрылись, а тело обмякло. Ингвар, поддерживая брата, аккуратно опустил его на пол, внимательно наблюдая за Бальдром. Затем Волк отступил и поднял свой меч. Клинок Даусвьера был покрыт толстым слоем копоти, скрывшей защитные руны, выгравированные по всей его длине.

Ингвар привалился к стене, полностью обессиленный. Когда он посмотрел на изуродованное лицо боевого брата, то почувствовал подступающую дурноту. Он снова поднял меч в боевую позицию. Один быстрый удар сделал бы дело. Клинок прошел бы между челюстью и горжетом, рассек яремную вену и вонзился в хребет.

Космодесантник долго неподвижно стоял, тщательно обдумывая ситуацию. Он был измотан и устал от бойни. Устал от того, что не знал, как поступить правильно.

Наконец Ингвар опустил клинок. Бальдр лежал перед ним без сознания. Пожелтевшие и обвисшие щеки колыхались при выдохе.

— Это был не сон, брат, — шепнул Ингвар, надевая оберег на шею Бальдра. Стоило вороньему черепу коснуться брони лежащего космодесантника, как на больном лице появилась слабая улыбка. — К сожалению.

Ингвар снова поднялся на ноги. Его мутило, но он дошел до одного из узких окон. Стекло было давно разбито. Космодесантник облокотился на раму и прислонился головой к каменной стене.

Ему открылся вид на значительный участок нижнего города. Повсюду по-прежнему горели пожары, но звуки битвы теперь, казалось, приблизились. Ингвар видел, как зараженные мутанты бегут по улицам. Но они больше не атаковали: чумное воинство обратилось в бегство.

Космический Волк сощурился, всматриваясь в направлении Врат Игхала, но даже его улучшенные глаза не видели ничего за клубящейся дымкой.

Однако он смог услышать все, что нужно. Он разобрал рев огнеметов и боевые кличи целестинок, крики гвардейцев, пытающихся поддержать боевой дух при виде окружающих их порождений ужаса. Но громче всего звучали проклятия из уст его боевых братьев, перекрывавшие основной шум. Ингвар узнал утробный рев Ольгейра, гиканье Хафлои, скрипучие и яростные возгласы Ёрундура и дикие боевые кличи Гуннлаугура. Не было только голоса Вальтира, но мечник всегда сражался молча.

Звуки, которые издавала охотящаяся стая, пробудили в нем смешанные чувства. С одной стороны, это значило, что враг отступает, — заслуга командующего Волками Гуннлаугура. С другой — его собственный вклад в эту победу был невелик из-за того, что веранги оставил его за бортом и что пришлось отвлечься на охоту другого рода.

Страшнее всего было то, что для Бальдра вскоре настанет время расплаты. Скрывать его состояние больше не получится. Его ждала смерть или нечто похуже.

Ингвар взглянул на неподвижное тело боевого брата. Его дыхание снова стало ровным и более глубоким, чем раньше. Зеленоватый налет вокруг рта и глаз побледнел. Что бы ни завладело телом космодесантника, оно отступило, по крайней мере, на время.

— Мне не следовало оставлять тебя одного, — мягко, так же, как в апотекарионе, произнес Ингвар. — Я ничего не добился и немногое узнал.

Звуки битвы приближались и становились громче. Космодесантник почувствовал, как накатывает знакомое желание принять в ней участие, сбежать вниз по ступеням и броситься в самое сердце сражения.

Но Космический Волк устоял. Если бы он остался с Бальдром в Галиконе, как было приказано, возможно, это безумие никогда бы не достигло столь ужасающего размаха.

Ингвар отступил от окна и опустился рядом с телом боевого брата. Бальдр погрузился в Красный Сон. В этот раз кома казалась более здоровой, чем раньше: глубже и без запаха скверны. Кожа исцелялась на глазах. Заложенные в его генах механизмы регенерации медленно боролись с токсинами, наполнявшими организм.

А может, Ингвар просто видел то, что хотел. Не все яды можно вывести.

— Я останусь, — сказал он. — Это меньшее, что я могу для тебя сделать.

Пока он сидел и ждал, его мысли обратились к Гуннлаугуру.

«Что сделает Раскалыватель Черепов, когда узнает об этом? Какое решение он примет?»

Это нельзя было назвать ни разгромом, ни беспорядочным бегством, ни резней. Враг, лишившийся своих чемпионов и понесший тяжелые потери у Врат Игхала, отходил размеренно, сохраняя строй. Атакующий клин де Шателен гнал их от внутренних стен в обугленный хаос нижнего города.

Сражение было яростным и кровавым. Токсичные облака по-прежнему плыли над крышами и пятнали небо, как растворенные в воде чернила. Отряды мутантов все еще сохраняли способность вселять ужас и заражать своих жертв, и не один отряд гвардейцев был потерян из-за контратак и нападений из засады. После первого успеха у ворот наступление защитников вскоре столкнулось с упорным сопротивлением.

Однако, несмотря ни на что, верхний город был спасен. Атакующая армия утратила свой напор и потеряла основную часть опаснейших солдат. На какое-то время они смогли обеспечить выживание Галикона.

Гуннлаугур успел прорубить кровавую просеку в рядах врага и почти добрался до района складов, когда заметил, что канонисса и ее командный отряд пытаются пробиться к нему. Он отступил и дождался их. Сестры Битвы и космодесантник встретились на похожем на копье скальном выступе, нависавшем над нижними террасами города. Далеко внизу лежали руины внешних стен, окруженные окопавшимися там отрядами зараженных. Беспорядочные толпы повсеместно оскверняли своим присутствием пустынный пейзаж. Среди вражеской пехоты виднелись кое-где отдельные осадные орудия и дымящиеся остовы сожженной техники.

— Дальше мы не пойдем, — мрачно сказала де Шателен, вставая рядом с Космическим Волком и осматривая открывшиеся сцены опустошения.

Гуннлаугур забросил громовой молот на плечо. Космодесантник чувствовал, как руки гудят от взмахов. Он знал, что канонисса приняла правильное решение, но признать это было нелегко. В сердце битвы, идя в атаку плечом к плечу со своими братьями среди огня и потоков крови, он какое-то время лелеял желание отбросить противников обратно в пыльную пустыню, изгнать в горящие пески, чтобы там они лишились сил и иссохли.

Но врагов выжило слишком много, чтобы можно было осуществить подобное. Чумное воинство пришло в замешательство, но постепенно восстанавливало порядок в своих рядах. Подобно злокачественным клеткам рецидивирующей опухоли, они сбивались в группы, объединялись, скапливались в тенях и готовились защищать захваченную территорию.

Волчий Гвардеец нехотя кивнул.

— Тогда что мы будем делать дальше? — спросил он.

Де Шателен убрала болт-пистолет в кобуру и подбоченилась. Несмотря на усталость, ей удавалось сохранять царственную осанку.

— Мы смогли нанести им урон, — произнесла она. Интонация, с которой это было сказано, выдавала свирепую гордость достигнутыми результатами. — Они не смогут сейчас пробить внутреннее кольцо обороны. Без подкреплений — не смогут. Нам нужно перегруппироваться, пока еще есть такой шанс.

Женщина посмотрела влево, где виднелись все еще горящие очертания собора. От тройного шпиля в грязное небо поднимались, извиваясь, тонкие струйки чернильно-черного дыма.

— Может, нам стоило атаковать раньше.

Гуннлаугур хмыкнул. Именно это он рекомендовал с самого начала.

— Что сделано, то сделано, — сказал он. — Ни одна улица не была сдана без боя. Это делает честь защитникам. — Космодесантник оглянулся через плечо на ряды террас, круто уходящие к верхнему городу. — Но ты права. Они не смогут прорваться в цитадель с теми силами, которые у них есть. Отдай приказ войскам. Мы с братьями прикроем ваше отступление.

— Это твоя победа, Космический Волк. — Де Шателен склонила голову. — Я должна была доверять провидению Императора. Вы действительно стали нашим спасением.

— Ты командовала сражением, — покачал головой Гуннлаугур. Он улыбнулся под воинственным забралом шлема. — Может, ты еще доживешь до Крестового похода, о котором мечтала.

Де Шателен какое-то время постояла на уступе, ее плащ неподвижно свисал с плеч в спертом воздухе.

— Они атакуют снова, — произнесла канонисса. — Это была только одна армия. У них есть и другие. Возможно, на планете остались чумные десантники. Что мы выиграли в этой битве? Несколько дней?

— Несколько дней — это не так уж плохо, — заметил Гуннлаугур. — В свое время Империум ответит на ваш призыв, а наша задача — дожить до этого момента. И мы положили хорошее начало.

Де Шателен склонила голову, извиняясь.

— Прошу меня простить, — сказала она. — Я привыкла подавлять свой оптимизм. Может быть, мне стоит начать отвыкать. — Женщина рассмеялась. Смех вышел усталым, но довольным. — Наставления от дикаря. Оказывается, и такое бывает.

В этот момент далеко впереди, на юге, над просторами пылевых пустошей в низком пологе облаков появился просвет. Всего несколько секунд была видна рваная щель в облаках, после чего чумная завеса поглотила ее. Но за это время яркие золотистые лучи солнечного света успели осветить поле боя, пробежав но ржавеющим и горящим обломкам, усыпавшим дорогу на Хьек Алейя.

И Гуннлаугур, и де Шателен увидели это. Даже когда все закончилось и пейзаж снова погрузился в сверхъестественный мрак, они не произнесли ни слова.

Но это была не последняя прореха в небе. Пелена постепенно истончалась.

— А я и не заметила, что наступил рассвет, — сказала де Шателен.

— Я тоже, — согласился Волчий Гвардеец, — но он пришел, а мы еще живы и смотрим на него.

Космодесантник осмотрел разрушенный город, думая о Вальтире и Бальдре, размышляя о жертвах, которые пришлось принести.

— Отдавай приказ об отступлении, — угрюмо бросил он, подавляя эти мысли. Их работа была далека от завершения. — Покончим с этим.

К концу дня, когда солнечный свет, заливавший поверхность Рас Шакех, уже был не таким ярким, последние ядовитые облака над Галиконом растаяли и рассеялись. В сгущающихся сумерках, подсвеченных огнем пожаров, все еще полыхающих среди руин нижнего города, поле прошедшей битвы можно было рассмотреть уже во всех подробностях. Внешний периметр стен оказался наполовину разрушен. В плавной дуге линии обороны зияли пробоины. Хуже всего пришлось зданиям, расположенным вплотную к укреплениям: огромная площадь превратилась в сплошные груды пепла, который дымил все меньше по мере того, как остывали плоть, металл и камни.

Вражеская армия отошла за линию стен и мрачными рядами выстроилась на пыльных равнинах. Количество хаоситов уменьшилось после штурма, но оставалось по-прежнему внушительным. Бормотание стихло. Зараженные двигались медленно и лениво, словно громадный зверь отползал, чтобы зализать свои раны. Их вонь наполняла воздух и усиливалась за счет сладковатого запаха разлагающихся останков, брошенных за пределами внутренних стен.

Защитники отошли за вторую линию обороны, захлопнули Врата Игхала и укрепились по всей длине громадных бастионов. Настенное оружие перезарядили, а все материалы, которые удалось вытащить из руин главной линии, аккуратно сложили, чтобы использовать при первой необходимости. Во время последнего отступления из города вызвали тяжелую грузовую технику и оттащили разбитый остов «Byоко» под защиту стен. Безрассудный полет Хафлои не только свел на нет попытки Ёрундура отремонтировать машину, но и усугубил ситуацию. Тем не менее выжившие техноадепты де Шателен признали, что корабль можно починить.

Штандарты Раненого Сердца по-прежнему висели по бокам Врат. Многие другие боевые знамена также уцелели, хотя зарубки и ожоги запятнали лики на священных штандартах. Галикон практически избежал разрушений, и его вычурные очертания по-прежнему выделялись на фоне неба. Небольшой урон верхнему городу нанесли случайные ракеты и вездесущая пыль. Это был последний островок сопротивления посреди разрушенного мира.

Между оплотом защитников и вражеским лагерем на равнинах лежала широкая полоса ничейной земли. Опустошенная область, наполненная заразой, пестрящая остатками опустевших жилых блоков и скрытая клубами дыма. Это была буферная зона между армиями, на которую были направлены взгляды солдат и стволы орудий. Словно громадный изогнутый шрам, она тянулась через ущелье и дальше, до самой разрушенной внешней стены. Постепенно земля становилась серой и будто бы гноящейся. Оттуда не доносилось ни единого звука, кроме свиста ветра.

Гуннлаугур и Ольгейр стояли на бастионе Врат Игхала и наблюдали за пустошами. Оба космодесантника были без шлемов, а их оружие покоилось в ножнах.

Настроение Ольгейра весьма улучшилось после того, как ему удалось вернуть Сигрун, отбив его у толпы отступавших мутантов. Когда последний из них умер под ударами его кулаков, великан расхохотался и не умолкал до самого отхода к мосту. Даже сейчас его уродливое лицо рассекала кривая полуулыбка.

Гуннлаугур же, напротив, погрузился в раздумья. Отступление всегда портило ему настроение.

— Есть какие-то новости от Старого Пса? — спросил он, вперив взгляд в руины, лежащие внизу.

Ольгейр фыркнул:

— Ничего с тех пор, как он утащил щенка в ангары, чтобы тот все исправил. Поначалу мне даже показалось, что он его убьет.

— Хафлои может постоять за себя, — улыбнулся Гуннлаугур.

— Конечно может. — Ольгейр выглядел довольным. — Он хороший боец. Знаешь, кого он мне напоминает?

— Я никогда не был таким глупым.

— Был, — хмыкнул великан. — И таким же безрассудным. Когда его волосы станут серыми, из него выйдет достойный Охотник.

— Если доживет.

Улыбка на лице громадного космодесантника угасла. Он опустил взгляд на свои лапищи, сжимавшие край парапета.

— А Ингвар?

Подбородок Гуннлаугура резко опустился и скрылся за пластиной горжета.

— Он жив, — тихо ответил Волчий Гвардеец. — И говорит, что нашел тело Бальдра и вернет его.

Ольгейр посмотрел прямо на Гуннлаугура. На его лице явно читалось беспокойство.

— Фьольнир уничтожен?

— Я не знаю. Ингвар ничего не сказал. Только то, что объяснит, когда вернется.

— То есть вы снова разговариваете?

— Мы будем разговаривать, — ответил Гуннлаугур устало. — Я не могу гневаться на него. Не сейчас.

— Он не подчинился тебе.

— Верно. Но был ли приказ обоснован? — Волчий Гвардеец повернулся к Ольгейру. — Я поступил с ним несправедливо, Тяжелая Рука?

— Я не веранги, — пожал плечами Ольгейр. — Но между вами есть вражда. Так продолжаться не может.

Гуннлаугур кивнул и снова опустил голову.

— Я надеялся, что он вернется таким же, как раньше, но я замечаю перемены в его глазах. Вижу этот проклятый ониксовый череп на шее и понимаю, что прошлое идет у него за спиной, как призрак. Иногда я думаю, не одержим ли он чем-нибудь.

Ольгейр сложил руки в охранном жесте от малефикарума.

— Не шути так.

— И тем не менее.

Космодесантники замолчали. В небе начали зажигаться первые звезды, расцветив серебристыми огоньками темно-синий небосвод. Из зданий за их спинами доносился запах готовящейся пищи — первое с момента появления врага, что было приятно обонять. Пускай потрепанный и окруженный, Хьек Алейя все еще цеплялся за жизнь.

— Бальдр не мог выжить, — наконец сказал Ольгейр унылым и низким голосом. — Ты же видел, во что он превратился. Я считал его таким же братом, как и ты, но мы должны были прикончить его, когда нам выпал такой шанс. Ты и сам это знаешь.

Гуннлаугур не взглянул на боевого товарища.

— Если бы мы так поступили, то все уже были бы мертвы, а Галикон стал бы тронным залом для того монстра, — произнес он. — Возможно, это вюрд привел его туда. Может, его еще можно спасти.

Пока они беседовали, из руин нижнего города показалась одинокая фигура и двинулась через пустырь. Она спотыкалась и тащила что-то на себе. Постепенно очертания стали более четкими — это был воин в жемчужно-серой броне, несущий товарища. Космодесантник выбрался из разрушенных районов и нетвердой походкой направился к мосту.

Гуннлаугур сурово наблюдал за его продвижением.

— Ты позволишь ему войти? — поинтересовался Ольгейр.

Долгое время Гуннлаугур не двигался с места. Орудия по всему парапету нацелились на приближающегося, готовые открыть огонь по его первому приказу.

Волчий Гвардеец вспомнил слова, которые Бальдр сказал канониссе, когда обнаружили первого зараженного.

«Неужели вы не понимаете? Им позволили выжить. Среди них есть разносчики чумы. Вы не можете впустить их внутрь».

Янтарные глаза Космического Волка неотрывно следили, как под последними лучами заходящего солнца изнемогает Ингвар, несущий бесчувственного боевого брата.

«Никого больше не впускайте и не выпускайте. Все следы заражения должны быть уничтожены».

— Он один из нас, — пробормотал Гуннлаугур. Голос выдавал сомнения, терзавшие космодесантника, но у него не было никаких доводов. — Гирфалькон не притащил бы его обратно, если бы считал, что Бальдр потерян безвозвратно.

Волчий Гвардеец глубоко вздохнул. Воздух по-прежнему наполняла скверна.

— Мне нужно научиться, — произнес он. — Нужно измениться. Ему нужно найти место теперь, когда Вальтир погиб.

Космодесантник облокотился на парапет, хмуря брови.

— Я должен научиться доверять его суждению, Тяжелая Рука, — сказал Гуннлаугур. — Открывайте ворота.

Глава двадцать четвертая

Канонисса де Шателен преклонила колени перед алтарем и наблюдала, как горят в жаровнях поминальные огни. Их были десятки, по одному за каждую душу сестры, павшей в бою. Едкий от ладана дым поднимался под своды часовни тонкими струйками.

Церковный хор пел тихую и размеренную погребальную песнь. Музыка была смесью традиционных гимнов смерти планеты и официально одобренных Министорумом мелодий. Слова написала сестра Рената, одна из целестинок-телохранительниц канониссы. Как и многие другие, Рената была мертва, и ее тело лежало где-то в дымящихся руинах нижнего города.

Де Шателен склонила голову. Обряды поминовения помогали ей чувствовать себя чуть лучше. Погибло так много людей, которые окружали ее в течение долгих лет. Их жизненные пути оборвались жестоким и унизительным образом, но пока совершались ритуалы, им воздавалась хотя бы часть положенных почестей.

Когда загорался очередной огонь, раздавался звон и священник объявлял имя погибшей. Имена все назывались и назывались, в соответствии с положением каждого в официальной имперской иерархии. Наконец только одна жаровня осталась незажженной.

Аколит в железной маске приблизился к ней, баюкая языки пламени в специальных металлических перчатках. Когда угли вспыхнули, колокол прозвонил в последний раз.

— Сестра-палатина Уве Байола, рожденная в мире Мемнон Примус, из Ордена Фамулус, впоследствии из ордена Раненого Сердца. Объявлена погибшей при исполнении священного долга. Император забрал ее к себе. Благословенны будут мученики. Их души да пребудут чистыми вечно.

Канонисса слушала эти слова с грустью. Байола всегда была для нее загадкой. Де Шателен никогда не понимала, как кто-то с такими способностями, как у палатины, мог пожелать назначения на столь отдаленную планету. К тому же Байола никогда не производила впечатления человека, наслаждающегося общением с набожным населением. Де Шателен всегда считала, что ее неугомонный дух куда лучше пришелся бы ко двору где-нибудь в другом месте, к примеру, в большем ордене или в палатах Фамулус, откуда она явилась в Раненое Сердце, со всем сопутствующим спектром работ, охватывающим целые планетарные системы.

Канонисса вспомнила день, когда Байола прибыла на Рас Шакех. Де Шателен тогда восхитилась выправкой молодой женщины, ее спокойным характером и тихой старательностью.

Лишь потом ее стало тревожить, что Байола проводила много времени в подземельях собора, и то, как неохотно она взаимодействовала с другими сестрами. Когда Байола принялась громогласно возражать против решения запросить помощи у Волков Фенриса по причине, которую де Шателен так и не смогла понять, отношения между ними начали давать трещину.

Но так и не успели испортиться окончательно. Теперь, после всего произошедшего кровопролития, даже мысли о подобных вещах казались нецелесообразными. Байолы больше не было, и все ее секреты ушли вместе с ней.

Было бы неплохо поговорить с ней напоследок. И если бы Палатина не была так одержима защитой проклятого собора, может быть, этот разговор состоялся бы. Но теперь все осталось в прошлом. Возможно, храм когда-нибудь отстроят, и в нем будет алтарь, посвященный героической обороне Байолы. Мысли о будущем всегда успокаивали.

После того как зажглась последняя жаровня, де Шателен поднялась на ноги, в последний раз поклонилась алтарю и, развернувшись, двинулась обратно в центральный проход часовни. Идя к выходу, канонисса слышала торопливые шаги своих помощников. Они старались держаться в тенях боковых пределов, закутанные в плащи и с наброшенными на головы капюшонами. Некоторые были из плоти и крови, как и она сама, иные — как минимум частично механическими.

Как только де Шателен распахнула тяжелые двери из галового дерева и вышла на улицу, окутанную ночной прохладой, один из них приблизился к ней, низко кланяясь.

Когда он поднял лысую голову, продемонстрировав иссеченное старческими морщинами лицо со слепыми белыми глазами, канонисса узнала Эрмили Реподу, магистра астропатов.

— Ваш вопрос не может подождать, магистр? — поинтересовалась она.

Репода снова поклонился, извиняясь.

— Вы велели уведомить вас, если хор сможет получить сообщение.

Несмотря на всю свою выдержку, де Шателен почувствовала, как внутри живота что-то судорожно дернулось. В эти дни надежда была опасным чувством.

— И?..

Репода сухо сглотнул.

— Я не хочу давать вам почву для ложного оптимизма, — сказал он, — но после того как эта… тварь была убита, мы начали получать прерывистые обрывки данных. Ничего достаточно определенного, что меня бы устроило, к тому же по большей части сообщения принимают аколиты без должных навыков толкования.

Де Шателен нетерпеливо вздохнула.

— Я думаю, наш зов услышали, — сказал он. На его лице попеременно отражались то сомнение, то надежда. — У меня нет точного имени, но кто-то пытается до нас дотянуться.

— И больше ничего?

Репода выглядел неуверенно.

— Кое-что. Возможно, прозвище. Может быть, Волки смогут рассказать больше. Мои люди интерпретировали его по-разному. Один выдал какую-то тарабарщину, другой — прозвище: «Зовущий Бурю». Я не знаю, что все это значит.

Де Шателен задумчиво поджала губы.

— «Зовущий Бурю»… — медленно произнесла она. — Я поговорю об этом с Гуннлаугуром. Это имя, вероятно, покажется ему знакомым.

Репода снова поклонился. Его руки нервно дергались, казалось, он сам не свой. Все вокруг уже были взвинчены и доведены до предела из-за того, что им пришлось увидеть и пережить.

Де Шателен мягко взглянула на астропата, хотя тот и не мог этого увидеть.

— Не отчаивайтесь, магистр, — сказала она. — Я почти утратила надежду, но наши молитвы были услышаны. Волки не бросят своих. Придут еще их братья, и, когда они высадятся на планете, в нашем выживании окажется смысл. Этот город будет стоять прочно, готовый принять воинов. И они отправятся в Крестовый поход, которого мы так ждали.

Репода попытался улыбнуться, но его старое лицо оказалось способным лишь на гримасу.

— Надеюсь, что вы правы, канонисса, — произнес он.

Де Шателен глубоко вздохнула. Воздух вокруг Галикона стал чище, чем раньше.

— Если я и приучила себя сомневаться, магистр, — сказала она, — то уже забыла об этой привычке. Владыка Человечества не бросает верные Ему души. Именно об этом нам нужно помнить, разве нет? Необходимо верить.

Женщина снова улыбнулась, в этот раз скорее для себя, чем для астропата.

— После всего, что мы видели, — произнесла она, — даже самый последний из нас выучил этот урок.

В забытом всеми закутке верхнего города, вдалеке от переполненных часовен, перестроенных жилых блоков и медицинских станций, в тени деревьев с листьями, похожими на наконечники копий, под темным ночным небом горел костер.

Он превосходил по размеру большинство других и представлял из себя сваленные в кучу куски древесины с забитыми в щели тряпками. Вся эта конструкция была обильно полита маслом. В ревущем пламени на спине лежало тело Вальтира, уставившись распахнутыми глазами в море звезд. Вокруг погребального костра были разложены его вещи: фрагменты доспехов, остатки шкур и трофеев. В ногах трупа на железной раме висел Хьольдбитр, вложенный в ножны. Клинок выглядел очень плачевно. Он никогда больше не покинет ножен. Части меча забрали с поля битвы, но чтобы перековать оружие, требовался кузнец уровня Арьяка.

Гуннлаугур смотрел, как пламя пожирает тело его боевого брата и друга. Он знал, что Вальтир хотел бы, чтобы клинок уничтожили вместе с ним, развеяли по ветру и никто, кроме него, никогда не смог им воспользоваться.

Со временем так и будет, но теперь пламя погребального костра не уничтожило бы оружие. Потребуется совсем другая печь, чтобы расплавить несокрушимый металл и побороть силу охранных рун, выгравированных по всей длине клинка.

Волчий Гвардеец оторвал взгляд от огня и осмотрел других наблюдателей. Вокруг собрались четверо космодесантников. Они стояли молча, каждый погруженный в собственные мысли.

Ближе всех к Гуннлаугуру находился Ольгейр. Великан расправил плечи и гордо выпрямил спину. Сплюснутый нос и косматая борода четко выделялись на фоне пламени. Глубоко посаженные глаза воина смотрели в самое сердце огня. Они с Вальтиром не были близкими друзьями, но, как было известно Гуннлаугуру, пользовались взаимным уважением. Несчастье, случившееся с Бальдром, задело громадного космодесантника намного сильнее. И хотя Ольгейр призывал даровать Фьольниру Милость Императора, в его глазах при этом читалась боль. С того момента, как Бальдр попал в стаю, они сражались плечом к плечу, словно кровные братья. Их болтеры ревели в унисон. Если бы Бальдр умер, Ольгейр долго переживал бы. Если бы он выжил, но не смог исцелиться, великан переживал бы еще дольше.

Рядом с Ольгейром стоял Ёрундур. Старый Пес, казалось, горбился меньше, чем на предыдущих заданиях. Его ярость в отношении Хафлои угасла. Даже ему было понятно, насколько сильно последний полет «Вуоко» повлиял на битву. Гуннлаугур даже подозревал, что гнев старого космодесантника не был до конца искренним. Между этими двумя воинами возникли странные отношения, как будто Ёрундур видел в Хафлои то, что стоило защищать и взращивать. Это не могло не радовать, если, конечно, все действительно было так. Ёрундур, несмотря на всю свою сварливость, был бесценным членом стаи. Знаниями и накопленным опытом он значительно превосходил даже Гуннлаугура. Приятно было видеть, что Старый Пес сражается с прежней уверенностью.

Следующим был щенок. Хафлои рассматривал пляшущие языки пламени без особого интереса. Смерть для него была такой же, как жизнь: эфемерной, мимолетной и незначительной по сравнению с чистой радостью от охоты и убийства. У него не было времени, чтобы развить сколько-нибудь прочную связь с Вальтиром или Бальдром, и Кровавый Коготь не стал притворяться, что печалится больше положенного. Он воинственно открыл румяное лицо, словно раздражаясь из-за необходимости участвовать в ритуале. Гуннлаугур улыбнулся в мрачном предчувствии. Щенок еще поймет, каково это — терять брата по духу, того, с кем шел по жизни среди крови и пламени. А сейчас он был ровно таким, каким должен: бесстрашным, пышущим неудержимой энергией и не заботящимся ни о чем, кроме воинского мастерства.

Наконец, в стороне от остальных братьев стоял Ингвар. Тени окутали его, частично скрывая застывшее лицо. Сложно было понять, о чем он думает. Волчий Гвардеец знал, что они с Вальтиром раздражали друг друга, соперничая за право считаться самым смертоносным мастером меча в стае. Вальтир стал лучше владеть клинком, а Ингвар, по мнению Гуннлаугура, возмужал. Однако теперь это соревнование не имело значения, и на лице Ингвара читалась только печаль. Если бы он остался в Галиконе, как было приказано, он, возможно, смог бы прийти на помощь и спасти мечника. А может, он тоже умер бы. Гуннлаугур по выражению лица боевого брата мог понять, что того гложут сомнения даже сейчас, когда мерцающие красные отблески пламени плясали на его побитой броне. Они еще долго будут терзать его, добавляя страданий его душе, которая и так рвалась на части.

Взгляд Волчьего Гвардейца снова обратился на погребальный костер. Тело Вальтира практически полностью исчезло, постепенно превращаясь в белый пепел. Его раны выгорели. Гуннлаугур надеялся, что мечник обрел наконец покой после жизни, прожитой в сомнениях и без отдыха. Он это заслужил.

Гуннлаугур медленно поднял тяжелую рукоять Скулбротсйора в прощальном салюте возле угасающего огня.

Остальные Волки сделали то же самое, не произнося ни слова, так же как их командир. Вверх поднялись меч Ольгейра, топоры Ёрундура и Хафлои, рунный клинок Ингвара.

Все молчали. Четверо космодесантников стояли почетным караулом, пока пламя не поглотило останки смертного тела Вальтира до конца. Только когда пламя опало и угли начали остывать, они опустили оружие.

— Нить обрезана, — тихо произнес Гуннлаугур.

Ольгейр ушел первым, кивнув Волчьему Гвардейцу на прощание. На его лице читались эмоции, переполнявшие великана. Следом за ним двинулись Ёрундур и Хафлои, направляясь к ангару, чтобы продолжить работу над «Вуоко». Хафлои, казалось, был рад уйти, а Ёрундур погрузился в раздумья.

Ингвар и Гуннлаугур снова остались наедине. Воины стояли по разные стороны от дымящейся груды пепла. Ингвар не двигался с места. Какое-то время единственными звуками были треск и шипение пропитанных маслом дров.

— Как там Фьольнир? — нарушил молчание Гуннлаугур. Он старался сделать так, чтобы в голосе не слышались осуждающие нотки. Ингвар шагнул в колеблющийся круг света. Волчий Гвардеец заметил, что со шнурка на его шее исчез оберег из вороньего черепа, который Ингвар носил с того момента, как они покинули Фенрис. Ониксовый череп по-прежнему оставался на своем месте.

— Он в объятиях Красного Сна, — обеспокоенно ответил Ингвар. — Думаю, выздоравливает.

Гуннлаугур кивнул. Бальдр был связан, закован в оковы из адамантия и заключен глубоко в подземельях Галикона. В его камеру вели двери метровой толщины. Даже если он проснется по-прежнему погруженный в пучину безумия, то не сможет сбежать из цитадели.

— Надеюсь, что ты прав, — произнес Гуннлаугур. — Было рискованно впускать вас обоих. Врата уже были запечатаны.

Ингвар кивнул.

— Я знаю, — сказал он. Ему не нужно было больше ничего говорить: благодарность космодесантника была очевидной.

Гуннлаугур забросил громовой молот за спину и закрепил его.

— Я все еще не уверен, что это было правильное решение, — продолжил он. — Даже если он поправится, то все равно останется запятнанным. Ты сам видел, что он натворил.

Ингвар убрал свой клинок в ножны.

— Я разделяю твои сомнения. Я практически убил его.

— Что же тебя остановило?

Ингвар заколебался.

— Каллимах убил бы его не задумываясь. И Джоселин тоже, и все остальные. Но наш орден никогда не отличался склонностью следовать правилам, правда? Мы всегда действуем так, как подсказывает нам сердце.

Гуннлаугур не знал этих имен, но прекрасно понял, что имел в виду Ингвар.

Тот посмотрел прямо на Волчьего Гвардейца. Вся его закованная в серую броню фигура источала усталость.

— К добру или к худу, но я — Фенрика. Какое-то время я в этом сомневался, но волк не может вылезти из собственной шкуры. И я бы хотел дать этому волку шанс. — Ингвар опустил глаза. — Если ты позволишь.

Гуннлаугур обдумывал услышанное. Как и раньше, что-то в тоне Ингвара заставляло его беспокоиться. Похоже, к этому придется просто привыкнуть.

— Вальтир не высказывался за то, чтобы ты не шел охотиться с нами, — произнес Волчий Гвардеец. — Тебе стоит об этом знать. Это было мое решение. И ты был прав: причиной послужила гордыня. Мне стыдно из-за того поступка.

Ингвар выглядел удивленным. Ответил он не сразу.

— Спасибо, — сказал он, и его взгляд на секунду метнулся в сторону костра. — Я думал, что…

— Вальтир тебе не завидовал. Он всегда воевал сам с собой. Ты никогда не был его целью.

Ингвар медленно кивнул, переваривая услышанное. Наконец он снова поднял голову и посмотрел на командира своими серыми глазами.

— Так что теперь, веранги? — спросил он. — Мы выжили, но нам пустили кровь. Что будем делать дальше?

Гуннлаугур расправил плечи, чувствуя глубокую усталость, укоренившуюся в мышцах.

— Канонисса получила вести о подкреплении, — произнес он. — Если она права, то здесь скоро будет Ньяль.

— Зовущий Бурю? — изумился Ингвар. — Наши шкуры так дорого стоят?

— Не наши, — ответил Волчий Гвардеец. — Но тут дело больше, чем в одном потерянном мире. Сотни миров полыхают в огне. Это новая война, и она только что началась.

— Ну, это, по крайней мере, не гарнизонная служба, — мрачно пошутил Ингвар, пытаясь изобразить улыбку.

Шутка вышла посредственной, но Гуннлаугур постарался не выдать этого.

— Действительно, хотя бы так.

Ингвар задумался.

— Мне многое нужно тебе рассказать, — произнес он. — Я кое-что узнал от сестры-палатины, прежде чем она умерла. Возможно, судьба привела нас на эту планету только ради того, что касается Хьортура. Мы не все о нем знали.

— Мы обсудим этот вопрос, — подтвердил Гуннлаугур. — Правда, обсудим. Но не сейчас, когда пепел нашего брата еще не остыл.

Космический Волк взглянул на свои руки.

— Я ошибался, брат, — сказал он. — Твое присутствие задело мою гордость, и я позволил этому чувству управлять собой. Теперь, когда Вальтир погиб, мне как никогда нужен совет. — Космодесантник поднял взгляд. — Будет ли река, что течет между нами, снова чистой?

Ингвар подошел ближе и схватил его за предплечье.

— Мы оба виноваты, — пылко ответил он. — Я забыл, кто я есть. Больше этого не повторится, брат. Клянусь.

Взгляд Ингвара был твердым. Его серые глаза блестели, как оперение хищной птицы, в честь которой космодесантник получил свое прозвище.

— Я сказал сестре, что в нас обоих течет кровь Асахейма, — сообщил Ингвар. — Не уверен, что говорил тогда искренне. Но теперь я это твердо знаю.

Гуннлаугур взял руку боевого брата и крепко пожал. Двое воинов стояли в неровном свете погребального костра на вершине Хьек Алейя.

— Я рад, — сказал Волчий Гвардеец.

В первый раз за долгое время он не видел вызова в лице Ингвара, ни настоящего, ни воображаемого. Космодесантник понял, каково их будущее: две звериных души, не уступающие в свирепости никому в галактике, станут действовать сообща, не разделенные обидой.

— За Фенрис, брат, — гордо произнес Гуннлаугур. — Плечом к плечу.

Ингвар закрыл глаза, как будто ужасная, невыносимая ноша свалилась с его плеч. Он помолчал какое-то время, а когда наконец заговорил, в голосе космодесантника бурлили эмоции.

— За Фенрис, — тихо повторил он, склонив голову.

Эпилог

Помещение со странно блестящими стенами было вырезано в массиве темного камня. Понять, где находится источник освещения, не представлялось возможным: казалось, что свет исходит прямо из воздуха между эбеново-черными колоннами, такими же грубыми и сверкающими множеством граней, как стены и пол. Зал выглядел так, словно его вырубили в сердцевине астероида.

Впрочем, так оно и было. Там располагался один из узлов секретной станции номер У-6743, действующей под руководством вспомогательной внутренней оперативной группы Тета-Лод-Фрир, одного из нескольких тысяч аванпостов, принадлежащих отрядам Караула Смерти и разбросанных по всей галактике.

Семеро космодесантников стояли в центре мрачного, наполненного эхом пространства. Каллимах из Ультрамаринов, Леонид из Кровавых Ангелов, Джоселин из Темных Ангелов, Прион из Могучих Ангелов, Ксаташ из Железных Теней и Ворр из Палачей уже получили свои медальоны в форме черепа, памятный знак о службе во время конфликта в поясе Далаккара, стоившего жизни сорока шести миллиардам душ. Они стояли молча, закованные в броню, такую же черную, как камень окружающих стен. В комнате царило что-то похожее на грусть. Ни один из воинов не наслаждался результатом последнего задания, даже Ксаташ с его черным юмором.

Остался только Ингвар. Он находился рядом с боевыми братьями. Левый наплечник его брони был цвета грязного снега с эмблемой Великой роты Берека Громового Кулака.

Каллимах, без шлема, как и все остальные, подошел к Космическому Волку. Ультрамарин попытался изобразить ободряющую улыбку. После Далаккара никому не хотелось веселиться, но космодесантник притворился для проформы. Члены его ордена никогда не упускали возможности продемонстрировать свои манеры.

— Остался только ты, Сын Русса, — сказал Каллимах, протягивая Ингвару амулет.

Когда он только присоединился к отряду «Оникс» целую человеческую жизнь назад, Ингвар не склонял головы ни перед кем, а в особенности перед космодесантниками из других орденов. Теперь таких барьеров не существовало. За долгие годы, в течение которых он сталкивался со странными и ужасными тварями и участвовал в самоубийственных операциях во тьме, Волк изменился. Он изучал Кодекс вместе с Каллимахом. Познавал красоту фехтования с Леонидом. Научился сложным тактикам сражений в пустоте у Джоселина, новым приемам со щитом у Приона, древним способам маскировки у Ксаташа и умению использовать болтер на короткой дистанции у Ворра.

Как и все остальные, он стал сплавом, смертоносной смесью умений разных воинских орденов. Из-за этого он то чувствовал себя сильнее, чем когда-либо, то думал, будто потерял душу.

Итак, он склонился перед Ультрамарином, чтобы получить знак своей верной службы или, как Космическому Волку казалось в моменты плохого настроения, позора.

Каллимах надел амулет на шею Ингвара.

— Ты прошел долгий путь, — сказал Ультрамарин.

Ингвар почувствовал, как металлическая цепочка коснулась кожи. Несмотря на то что Волк привык носить всевозможные обереги и тотемы, как тот страж духа из вороньего черепа, который он отдал Бальдру в качестве символа нерушимой дружбы, теперь ему подумалось, что украшать свой черный доспех чем-либо странно. Ощущение было похоже на воспоминания о полузабытом сне. Впрочем, многие вещи теперь казались ему странными.

— Мы все его прошли, — ответил он практически тем же голосом, что и Ультрамарин. Даже их разговорный готик, когда-то сильно различавшийся за счет акцента и используемых фраз, теперь стал одинаковым.

— И нам предстоит новое путешествие, но мы отправимся в него по отдельности, — произнес Каллимах. — Мне жаль терять такого друга, как ты. Когда мы встретились впервые, я решил, что ты просто варвар. Но теперь я знаю, что у тебя сердце воина и ум мудреца. Я многому научился у тебя, Ингвар, и я заберу эти знания с собой на Макрагг.

Ингвар поклонился.

— Наши пути еще могут пересечься.

Каллимах улыбнулся:

— В таком случае мы будем обязаны не говорить друг другу ни слова. Я посмотрю на тебя свысока, а ты презрительно на меня зарычишь. Наши братья это одобрят.

— Потому, что они невежды.

— Потому, что они чисты.

Каллимах держался торжественно и печально. Он всегда так выглядел: точно статуя, высеченная из чистого благородства.

— Мы превратились в полукровок, навеки обреченных идти по границе между двумя разными мирами. Вернуться будет трудно. И нелегко снова стать теми, кем мы были когда-то.

— Но мы справимся.

Каллимах пристально посмотрел на Волка:

— Ты правда так думаешь, Ингвар? Ты забудешь все, что выучил здесь, сразу как ступишь на холодные равнины Фенриса?

Ингвар выдержал взгляд.

— Я не собираюсь ничего забывать.

— Не жди, что твоя родина будет такой же, как в день твоего отлета. И не надейся, что твои боевые братья остались прежними. Нельзя войти в одну реку дважды.

— Ты уже говорил это раньше, — заметил Ингвар. — Но ты забыл, брат, что я по-прежнему сын Русса. Мы заносчивые, хвастливые наследники самодовольного примарха. И мы не очень-то любим, когда нам говорят, что можно, а что нет.

Ингвар тоже улыбнулся. Вышла кривая ухмылка, отразившая все бесконечные ужасы, с которыми им довелось столкнуться, но при этом выдававшая странную, виноватую гордость.

Ониксовый череп лег на бронированный нагрудник, темным пятном выделяясь на фоне черного керамита. Он уже начал казаться Ингвару вместилищем секретов.

— С такими, как мы, — сказал он, — возможно все.

ПРИМЕЧАНИЯ

1

Здесь и на следующей странице стихи по мотивам «Прорицания вёльвы», одной из самых известных песней исландского эпоса.

12

Умри, отродье проклятых! (др. — исл.)

13

Отправляйся в Хель, предатель! (др. — исл.)

Содержание

Пролог

I
Ярнхамар

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

II
Раненое сердце

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

III
Порченый

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Эпилог

ПРИМЕЧАНИЯ